Подростки заводят на магнитофоне омерзительные эстрадные песни, где они записаны сами и поют на белорусский манер петушиными голосами, словно их бьет лихорадка. Проходы завалены сумками и чемоданами. На них лежат очумелые бабы в самых разных позах: они живут здесь сутками, сами не знают, куда летят, и не прислушиваются к объявляемым рейсам. Рассасываются они медленно, все больше прибывают: их подвозят на автобусе, как снопы соломы на току, — поэтому вокзал забит круглыми сутками.
На первом этаже мотаются в разные стороны и курят в тамбуре, засыпанном окурками, как подсолнухами. Лютый мороз не позволяет разбрестись и держит их в вокзале, как карасей в сети. На втором этаже лежат и спят на газетах. Вокзальное тепло и вонь испарений делают духоту невыносимой. Пустые бутылки катаются под ногами. На полу разбросаны журналы. Пьяная уборщица, не успевающая собирать бутылки, воюет с маленькой собачкой, забежавшей на второй этаж. Бабка гонит ее вниз по лестнице за то, что она напакостила в уголке. Собачка визжит от страха как резаная, оглушает здание громким воплем и не умолкает до тех пор, пока не выводит из себя равнодушное начальство в ондатровых шапках. Они стоят, как барсуки, и мирно переговариваются, не замечая времени. Их подвезли на машинах и опять увезут в случае, если им не удастся улететь. Они просят бабку прекратить гонение на собачку, а то у них лопнут ушные перепонки.
Когда опасность миновала, собачка весело заиграла, увязываясь за ногами прохожих.
Под лестницей сидит владимирский мужик в сапогах, смазанных мазутом. Сапоги похожи на пасть акулы. Он не снимает их много дней. Там, должно быть, уже завелись змеи. В старом изношенном пальто, пригодном лишь для того, чтобы стелить его в шалаш, с длинной собачьей мордой и хитрыми глазами, он живо наблюдает за всеми и деловито курит, чувствует себя хорошо.
Молодой студент в очках, одетый не по погоде, не защищенный от здешних морозов, пробирается среди полушубков и садится рядом с мужиком, воспользовавшись свободным местом. Посмотрев на мужика, он проникся сочувствием к нему и любопытством:
— Сколько уже сидишь здесь?
— Три ночи не сплю, — отвечает мужик бодро. — Вот сижу и наблюдаю, каких только происшествий не случается здесь! Вчера машина забрала трезвых, а пьяные все остались!
— А что ж ты здесь делаешь три ночи?
— Прилетел, а меня не встретили. Теперь не знаю, куда идти. В гостиницу не пускают, вот так и сижу здесь. Скоро двинусь на Мегион.
— Да, в гостиницу у нас нигде не пускают, легче было в средневековье: там не только пускали, но и лошадям задавали корм… Наши гостиницы предоставлены для спортсменов и делегатов, — философски заметил студент, — а здесь, по всему Северу, они ведомственные…
Он грызет губы, думает, как помочь мужику, и дает ему совет:
— Иди в исполком и требуй, чтобы позвонили в гостиницу. Пустят и еще ковры расстелют! Где это было видано, чтобы не пускали в гостиницу? Мы живем в цивилизованном мире… Это неслыханный позор! Кстати, я живу в номере на троих один — две койки свободные! И вообще весь этаж свободен — если пройтись по номерам, то они все закрыты на ключ. Чалдонки сделают уборку и никого не пускают, чтобы грязь не носили. Исполком обязан помочь тебе. Им самим должно быть стыдно, у них единственный выход — это притвориться, что они об этом не знают!
Мужик саркастически расхохотался и долго дергался от смеха:
— Исполко-о-ом, скажешь тоже! Нет, в исполком я не пойду…
— А что ж ты собираешься делать?
— Еще посижу одну ночку
Однажды в консерваторию пригнали солдат. Концерт долго не начинался. Солдаты стали бороться. Разводной побежал за пивом и бросил их без присмотра. Хрустальные старухи в париках, изъеденных молью, и полковники с завязанными зубами и в калошах — эти штатные посетители консерватории, смотрели на них как на вандалов и боялись, что они побьют бюсты Бетховена и Рахманинова. Живут они недалеко от консерватории. Летом копают огород на даче, а зимой ходят в консерваторию, чтобы абонемент не пропадал. Среди них замешался Либхабер, как здоровый среди сумасшедших. Он не может сказать, за что любит музыку, скорей всего за то, что живет ближе всех к консерватории. Из него вышел бы чинный переписчик, он верит всем одинаково: и Моцарту, и Хандошкину.
Прозвеневший звонок возвестил о начале концерта. Разгоряченные солдаты притихли и поправили ремни на тазовых костях. Московские обыватели стали заполнять зал и рассаживаться по местам, шепотом заимствуя печатную программку. Так в былые времена император Александр наказывал провинившихся солдат, заставляя их слушать «Руслана». Наказание вряд ли состоялось бы, если б не баня, закрытая на ремонт, у которой они высадились как десант.
