Погасли огни, и концерт начался. Музыканты взмахнули смычками, и полились сладкие звуки. Дирижер, похожий на фальшивого льва, метался перед оркестром и рвал на себе воображаемую гриву. Музыка нисколько не страдала от этого, точный механизм ее не мог вывести из строя ни паршивый лев, ни беззубый тигр, ни сын Чтожтаковича. Исполняли симфонию Моцарта. Ворчали фаготы. Легкое дыхание флейт напоминало волнение груди юной гимназистки, несущейся по коридору в облаке пыли, освещенной солнцем, прямо в объятия начальницы.
Солдаты оторопели и уставились на сцену, как эскимосы, которым привезли кино. Гигантская люстра дремала впотьмах и тускло мерцала кристаллами льда. Вскоре солдатам сделалось скучно, и они начали покашливать. От нечего делать самый узколобый принялся выжигать увеличительным стеклом на плюшевой спинке кресла имя «девушки»…
Рядом расположилась пара с лишайными головами и играла в карманные шахматы. Игра у них не клеилась. Фигурки нужно была брать пинцетом. Пытаясь ухватить толстыми пальцами микроскопическое изваяние королевы, они заезжали на соседние клетки, и приходилось начинать все сначала. Эти шахматы они купили в бане, где среди мочалок, зажигалок и политани продавались шахматы величиной с табакерку. Резьба по слоновой кости у нас в почете и считается национальным промыслом самоедов, поставляющих нам поделки для подарков.
Одинаковые, с бритыми неровными затылками и узкими задами, они были обуты в короткие сапоги, пригодные для того, чтобы раздавить крысу буланого цвета, появившуюся однажды в буфете. Солдат погнался за крысой, как футболист за мячом, не зная, в чем себя проявить. Равно не щадя ни крысу, ни голубя, еще с древних времен он дерзнул ударить распятого Сына Человеческого копьем…
Концерт располагал к отдыху. Они сбросили ремни с начищенными бляхами и повесили их на стулья перед собой, вообразив, что они демобилизованные. Большинство варваров уснуло крепким сном, как на гипнотическом сеансе. Галерка в такой момент напоминала сцену из «Сказки о мертвой царевне». Моцарт загипнотизировал их, как дельфинов, плывущих за кораблем. Проснулись они от громких хлопков, когда прозвучал финальный аккорд.
Симфония показалась солдатам длинной, и они стали делиться мнениями:
— Сейчас бы туда гранатку!
Длинный коридор метро. Шесть часов вечера. В это время пожелать попасть в метро грех даже заклятому врагу. Толпа растеклась и заполнила каждую щель, как алебастр в формовке. Выдавливая кишки друг другу, текут, как на Страшный суд, безмолвно продвигаясь к эскалатору, и молчаливо хранят терпение, ибо осознают, что не избежать расплаты за плодовитость.
Очутившись в потоке ненужных людей, чувствуешь себя щепкой, подхваченной стихией. Кому нужны в такой момент орнаменты, мозаичная роспись, бронза и мрамор? Их никто не замечает. На станции метро «Маяковская» вмонтированы в потолок мозаичные овалы. Эти овалы так высоко и надежно запрятаны в специальные углубления, что никто не подозревает об их существовании и не догадывается задрать голову вверх, кроме немцев с фотоаппаратами. Немцы знают о них, а мы не знаем.
Обозревая сверху этот муравейник, похожий на базарную толпу, созерцаемую с колокольни, хочется испытать восторг Икара, поднявшегося высоко над ней, протягивающей к нему руки. Муравьи напирают, наводя страх на грозных милиционеров, еле сдерживающих толпу при помощи стоек-ограничителей, увешанных красными флажками, как при охоте на волков. В мегафон раздаются команды, как будто строят полки. И если в такой момент обрушатся стены или хлынет вода, толпа задушит себя, не в силах преодолеть панику, как это было уже в Берлине.
Сколько ног здесь пройдет по мраморному полу, бережно выстланному, как в термах императоров! Общественные сооружения — это дань прожорливому дракону. К роскоши всегда относились с завистью. Сейчас в парках и садах опасно ставить статуи: они дразнят шпану, как музыка Бетховена, пропагандирующего свободу, которую они ненавидят, поэтому Бетховен дразнит их, как матадор быка красной тряпкой.
Многие избегают ездить в метро, подобно Россини, который боялся сесть в поезд, чтобы не «уподобиться почтовой посылке». Эти чувствительные натуры бегут от мясорубки, которая подстерегает нас всюду: в билетных кассах, на пляже, в аэропорту, в буфетах музеев и в очереди за газетами… Попасть в подобную мясорубку в метро можно только случайно, не ведая сетей, расставленных в шесть часов вечера.
Однажды в стороне от движущейся лавины, как в тени, отбрасываемой облаком на пашню, стоял африканец. Он был такой черный, словно это был не человек, а дьявол, и отливал синевой, какой не отливает ни один грач, шедший за плугом, подбирая червей.
