И, нахально вклинившись между ними, взял ее под руку, с чего-то решив, что имеет на это право, и, обращаясь к ней не как к женщине, а как к приятелю, приступил к делу:
— Ты любишь на речке сидеть?
На лавке в вагоне дремала старуха в рваных чулках, сильная, как лошадь, и злая, как дьявол. В ногах у нее стояла плетеная корзина с грибами, сухими чернушками, выросшими из помета на пастбище, называемого коровяком.
Окна в вагоне были закрыты, несмотря на чудовищную духоту. Вагон был переполнен дачниками и садоводами в брезентовых плащах. Хоть бы кто-нибудь догадался открыть окно! Все только терпеливо молчали с мученическим выражением лиц, стояли в проходе, как сонные пчелы, влипшие в мед, и поглядывали на небо, не будет ли дождя, словно под дождем подразумевали, потоки расплавленной серы, насланной на Содом и Гоморру.
Старуха была в толстом пальто с оторванными карманами, заколотом булавкой под самое горло, и укутана в клетчатый платок. Лошадиная морда картофельного цвета напоминала пирата, какого-то канонира с повязанной головой, закаленного в жарких схватках. С выпяченной толстой губой и узко посаженными глазами, она являла собой ореол грубости и долголетия, оскорбляла род человеческий, берущий начало от Адама, уподобляясь ему таинством своего рождения в этот мир.
Напротив старухи сидел молодой красавец, похожий на французского генерала времен Бонапарта. Краснощекий, с пышными черными бакенбардами и густо-синими глазами, он был пределом мечты надменно-капризных дев и светился добротой и счастьем, наслаждаясь телесной бодростью, бунтовавшей против духоты, выносить которую ему было не под силу. Он долго крепился и наконец почувствовал, что настал предел терпению. Но ему сильно мешала скромность, которую он не в силах был побороть: долго мялся и все не решался связываться с обществом, чтобы встать и открыть окно. Он предполагал, что за этим последует: завистники не стерпят превосходства над собой, к тому же они боятся свежего воздуха, как черт ладана. Но ехать в таком свинарнике не было никаких сил.
Вот поезд изменил положение, изогнулся, повернувшись к солнцу, и невыносимый припек вмиг превратил стекло в жаровню. Малый бросился к окну, нужно было спасать жизнь. Окно оказалось тугим и набухшим и плохо открывалось. Правильнее было бы сказать — редко. Пришлось приложить немало усилий, и, смяв пальцы до боли, он с трудом открыл его наконец. Потянуло свежестью. Все повернули головы к окну, как старухи в церкви, когда в храм входит пьяный в шапке…
Старуха моментально проснулась, будто ее ужалили. Она вскочила с лавки, вцепилась в малого и принялась яростно отпихивать его от окна. Видя, что с малым ей не справиться, она завопила, как будто ее режут. У малого кровь бросилась в лицо от такого оскорбления. Вмиг в нем закипела ненависть к старухе. Будь под рукой рапира, он проткнул бы это исчадие, не задумываясь. Рядом сидела молочная корова в теплой мохеровой кофте и в глыбах янтаря, нанизанного на шнурок, как сушеные грибы, неутомимо работала вязальными-спицами и не обращала на них внимания.
Старуха с бранью принялась закрывать окно, но на это у нее не хватило силы.
— Ишь, бороду отрастил, разжарился! А тут замерзай из-за него, простужайся, — не унималась ведьма.
Взбешенный малый только открывал рот, как рыба, вынутая из воды. Не одолев окно, посрамленная старуха подхватила корзину и убежала на другую лавку. Она, видно, боялась, что свежий воздух может повлиять на раскрытие ее грехов. Старуха долго брехала, как собака, которой отдавили хвост, и ругала недруга отборной бранью, на которую способны только цыганки. Ее луженая глотка перекрывала стук колес.
Малый долго терпел, не в силах больше сносить оскорбления от твари, его разум помутился. Кто-то не вытерпел и вступился за малого:
— Да что ж она привязалась к нему, собака проклятая?
Этого оказалось достаточно, чтобы вулкан извергся. Потеряв самообладание, доведенный до отчаяния, красавец, видя, что перчатка давно брошена и просит сатисфакции, громко закричал на весь вагон:
— Дайте картечи, я эту старуху пристрелю!
Необыкновенно загорелый худой татарин высокого роста, но весь какой-то мелкий, развязный, с голым животом, как у птенца, был хозяином тайги. В его распоряжении была гусеничная амфибия, уезжая на которой он прощался со своими, не будучи уверен, что не утонет в болоте. Церемония прощания напоминала заботу Пушкина о детях, который не подозревал об их существовании и только наклонялся к колыбели, чтобы заглянуть в нее перед тем, как вскочить в седло и ускакать в поля, где речка подо льдом блестит.
Проезжая на этом танке по поселку и вздымая гусеницами тучи песку, он производил столько шуму, словно это был воин-освободитель, ворвавшийся в Прагу.
