Злая Игра полностью

Я не нашёлся, что ответить. В конце концов, безумие, вызванное Скверной, закончило дело, которое начал сам кузнец. Не приходилось сомневаться, что отец Судьи и Гризли в походах с Игроком навидались такого, что поняли — кровь Корда является проклятьем этого мира. Достаточно вспомнить о прошлой и этой Смуте. Не будь у Корда потомков, Гасп не уничтожил бы с их помощью столько человеческих жизней.

Мы смотрели в костёр, я машинально жевал мясо, а Судья, видимо, предавалась мрачным воспоминаниям. В этот момент я почувствовал, будто между нами действительно появляется какая-то связь. Но стоило мне ещё раз посмотреть на неё, как эта воображаемая связь быстро разрушилась.

Девчонка осталась светочем, если так можно выразиться. Она продолжала верить в добро даже после того, что произошло с ней. Во мне проснулась Тьма после доли (с личностной точки зрения — точно) тех мучений, что перенесла она. Судья же продолжала давать людям надежду. Конечно же, не нам, пришлым, а своим землякам. И они верили в неё, видя спасение уже в её существовании. Поэтому девчонка сильна без всяких изменений своего тела или полчищ подпитывающих ещё энергией полутрупов. Вера людей в неё придавала ей сил.

Словно по команде, мы улеглись спать у затухающего костра. Мы уже были на территории жрецов, но не боялись их. У меня был Комок, отсыпающийся, пока бодрствую я, у Судьи, видимо, свои методы защиты.

Я заснул почти сразу.

И мне опять снился чужой кошмар, как это было с Треей. Сначала мне снились какие-то болота с обезглавленными трупами, а потом пришёл кошмар Судьи, чёткий и явный, как воспоминание. Я погрузился в него, словно был участником тех событий.

Улица, залитая кровью, дома со снятыми с петель и выломанными дверьми. На грубо сваленном кострище, разнося по улицам вонь гари, горел отец Судьи. Сама девчонка валялась у костра, её правая рука невыносимо болела. Её мать, избитую, в ободранном платье, раскладывали на брусчатке четыре мужика. Горожане смотрели на них, но никто не вмешивался, то ли от страха, то ли от того, что натерпелись в последние годы от её отца.

— Ну-ка, давай я покажу тебе, что такое настоящий мужчина, — шипел один, — а то твой-то давно уже баба. Был. Не трепыхайся, шлюшка, тебе понравится.

Девочка не понимала, что происходит. Что они делают с её матерью, но знала, что ничего хорошего. Она хотела заплакать, но слёзы покинули её в тот день, как отец убил братьев.

— Погоди, — сказал один из мужиков, — делать это на глазах у девки слишком жестоко.

— Так вырежи их ей. Кром приказывал её не убивать, а уж до остального мне дела нет.

Первый говоривший присел к девочке, наступив ей на грудь, и, потянув за волосы, приставил к виску нож. Шпора разодрала кожу на рёбрах, но она почти не почувствовала боли — слишком большие муки причиняла сломанная рука.

— Твой папа — очень плохой человек, — сказал он, — и за это платите вы с мамой. Ты это понимаешь?

Нож прочертил неглубокую кровавую полосу от одного виска к другому, лоб жгло словно огнём.

— Очень плохой.

Вторая полоса, на сей раз ниже глаз.

— С тобой будет то же, что и с твоей мамой, когда мы отдадим тебя любителям девочек.

Она закричала, когда кровавая пелена сменилась тьмой. А держащий её человек продолжал вычерчивать на её лице кровавые узоры, уже без всякого порядка. Но это продолжалось недолго. Злой человек закричал, и она почувствовала, что его нога исчезла с её груди.

— Убить, всех! — прорычал кто-то. — Девчонку и бабу к жрецам.

— Нет! — закричала мать. — Нет!

Девочка не видела, что происходит, но по крику поняла — мать бросилась в костёр. Что ж, сейчас и она…

Чьи-то руки подняли её с мостовой, к горящему лицу прикоснулось что-то прохладное, снимающее боль.

— Чёрт, если бы я так долго не возился с его безумной гвардией… — прошептал тот, кто держал её.

Знакомый голос. Это тот, кто убил отца, Кром. Бывший отцовский военачальник. Тот, кто поднял против него восстание. Красивый и добрый человек, который когда-то (когда ещё братья были живы) учил её кататься на пони.

— Я хочу умереть, — сказала она.

— Нет, Ораю, нет. Если он, безумец, оставил тебе жизнь, я не могу отнять её. Я любил твоего отца, тебя, твоих братьев. Моё сердце обливалось кровью, когда я убивал моего обезумевшего господина. А тебя я просто не могу тронуть.

— Они меня тронули…

— Они за это заплатят.

— Как я? Как я заплатила за зло моего отца?

— Тише, тише, девочка… Никто не должен платить за чужое зло, только за своё. Гая! Наконец-то! Возьми людей и отнеси её к жрецам. Посмотри, что можно сделать с её рукой и глазами!..

— Я сделаю так, — тихо сказала девочка, — чтобы каждый заплатил за своё зло…

Я проснулся перед рассветом и тяжело сел. Голова раскалывалась так, будто это мне изрезали всё лицо, а потом ещё и вбили в висок кол. Судья уже раздувала костёр, а Комок, что-то промямлив, смылся — ему наша новая компания совсем не нравилась.

— Кто такая Топлюша? — спросила Судья, когда мы принялись за завтрак. — Ты любишь её?

— Откуда ты про неё знаешь?

— Ты звал её ночью.