— Вопросы здесь задаю я. И ты — ты больше не репортер. Ты собачье говно на моей подошве. — Он помолчал, задумчиво глядя на Смитбека. — Есть с этим проблемы, mierda de perro?[46]
Журналистская честь была здесь ни при чем, так что у Смитбека с этим проблем не было.
Бахвал кивнул:
— Думаю, я бы хотел стать репортером. Ездишь повсюду, суешь свой нос куда не следует. Говоришь с копами, с прохожими, знаешь в два раза больше, чем кто-либо другой. Задаешь любые вопросы, какие придут в голову, даже если ты к этому не имеешь никакого отношения. — Он помолчал, изображая процесс мышления. — И если бы я был маленьким репортером — и, может быть, узнал что-то такое, чего не должен знать, — я мог бы задавать еще больше вопросов. Например, про «Пантер». И все будут думать, что я просто делаю свою работу.
Неожиданно стремительная, как жало гадюки, огромная рука человека ухватила Смитбека за ворот и потащила его с матраса. Смитбек вскрикнул от боли и удивления.
— Так что происходит, chiquito? — спросил Бахвал убийственно угрожающим шелковым голосом. — Я знаю, ты хочешь мне сказать. Ты бы не носился тут, как со скипидаром в жопе, не вынюхивал бы днем и ночью, если бы не знал чего-то. Что пошло не так на стрелке? Где они, las mulas? Что за история со всеми этими грузовиками?
Пока кулак сжимался все крепче, мозг Смитбека быстро работал, но с его губ сорвался только детский лепет:
— О чем вы говорите? Какие мулы? Какие грузовики?
— Не корчи из себя дурака. Большие грузовики, правительственные. В них полно товара? Моего товара? — Он сделал паузу. — Кое-что запаздывает, мой друг-журналист. Очень, очень большое. Очень, очень запаздывает. Это злит моих hombres[47]. Это злит моего jefe[48].
Последовало мгновение тишины. Потом, еще сильнее сжав в кулаке его воротник, гигант поднял Смитбека над полом. Крякнув от усилия, он всадил другой кулак в живот Смитбеку, подвешенному над матрасом. Жуткая боль пронзила чрево репортера. Его тело инстинктивно попыталось свернуться в позу эмбриона, но, поскольку он был подвешен за воротник, его колени только дернулись: один раз, два. Бахвал нанес ему еще один страшный удар в живот и бросил на матрас.
Смитбек согнулся пополам, его вырвало на грязное одеяло.
Бахвал шагнул вперед и оседлал его:
— Ты еще не собрал все говно, которое искал, chiquito, иначе не совался бы сюда со своими вопросами. Но ты что-то знаешь. Я думаю, это насчет грузовиков с закрашенными номерами.
Смитбек почти не слышал его. Он с трудом дышал, его тело содрогалось от боли.
— И ты мне все скажешь, — продолжал Бахвал. — Знаешь почему? Потому что люди мне всегда рассказывают. Я провел два года в Шарлоттской тюрьме. У меня был приемчик для новичков, в особенности для педофилов. Они все были мягкие — мягкие, как ты. Я на них чуток нажимал, просто чтобы они почувствовали, — и они тут же начинали говорить! — Бахвал рассмеялся в притворном удивлении. — Они выкладывали мне все свои секреты, все гадости, что они сделали, надеясь, что я прекращу. Но я не прекращал, chiquito. Я на них нажимал, пока мне не надоедало. А теперь поговори-ка со мной.
— Все дело в ногах, — простонал Смитбек.
– ¿Qué?
— Ноги… — По подбородку Смитбека все еще стекала рвота, и он не мог произнести более нескольких слов зараз. — Их вынесло… на берег…
Бахвал встал и сделал несколько шагов назад:
— Что за ноги?
— Эта татуировка… была на одной из ног…
— Что? Ты про те ноги на пляже Каптивы?
— Я получил фото из… из морга… Пытался использовать тату… чтобы… чтобы получить историю…
— Заткнись. Мой пропавший груз не имеет никакого отношения к этим ногам! Ты пытаешься меня запутать. — Бахвал выругался, потом крикнул через плечо. — Карлос! Флако! ¡Pongan tus culos aquí, carajos![49]
Дверь тут же снова открылась, и внутрь вошли два человека. Сквозь дымку боли Смитбек увидел, что один из них — высокий, хорошо сложенный, другой — короткий и оба так же плотно покрыты татуировками, как Бахвал. Отвернувшись от Смитбека, Бахвал тихо заговорил с ними на быстром испанском. Смитбек даже не пытался понять. Ему пришла в голову мысль… мысль, которая могла бы прийти и раньше, но, чтобы она пришла, понадобилось это короткое, злобное избиение. Старый садовник, эта подсадная утка, когда показывал Смитбеку дорогу, много болтал. Из его слов получалось, что у «Пантер» серьезная проблема — именно об этом и хотел узнать Бахвал. Но Смитбек не мог прогнать из головы слова, сказанные ему как-то приятелем-копом: «Если тебя похитят, если на них не будет масок, если они будут называть друг друга по именам в твоем присутствии, значит тебе хана: рано или поздно они тебя шлепнут».
Он понял, что Бахвал снова смотрит на него. Громадная фигура выражала нечто такое, чего Смитбек не сумел распознать: то ли гнев, то ли неуверенность, — это могло быть что угодно.
