Злая, злая планета полностью

С каждым днём Владивосток, а с ним и наши страхи гипотетического преследования отдалялись все дальше и мы менялись, сами не замечая того. Нас меняло путешествие. Юля стала совсем другой – такой же общительной и иногда задорной, но в то же время в ней появилась какая-то осознанность, твердость. Часто можно было заметить, что она уходит глубоко в себя и очень серьезно о чём-то размышляет. Своими мыслями она ни с кем не делилась, а нам пришлось оставить свои попытки разговорить её, когда она ясно дала понять, что ей не до шуток. Но мне казалось, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что именно было у неё на уме. Кирсанов большую часть времени проводил на переднем сиденье, и без устали курил. Окурки он теперь не выбрасывал, а тщательно собирал в коробочку. Заднее сиденье хоть и отгораживалось, но все равно, в кабине все провоняло табаком. Володя, замкнувшийся и ушедший в себя после гибели Бориса, теперь немного оттаял. Кита, как всегда, никто не замечал – да он и сам, по-видимому, не нуждался в том, чтобы его вспоминали. Он либо спал в багажнике, либо копался в моторе на остановках, либо, тихонечко притаившись в углу кабины, у окна, сидел, смежив веки, надвинув капюшон чуть не до бровей, с вечной своей доброй улыбкой, которая никогда не покидала его лица. За все время похода он, кажется, был единственный, кто ни разу не заговорил с Юлей. Дима тоже мало общался с кем-либо и почти все время спал в кабине, на переднем сиденье, изредка пробуждаясь и бросаясь к Кирсанову или Володе с вопросом: «где мы? Все в порядке?»

А мы с Юлей, по большей части, были предоставлены сами себе. Мы часами напролёт сидели рядышком в задней части кабины, часто совсем одни и болтали обо всем на свете. Правда, говорила, в основном, Юля, а я слушал её, раскрыв рот. Ей нравилось, что я так внимателен к ней, может быть, ей это даже льстило, а я, по простоте душевной, делал это исключительно из добрых побуждений. Мне кажется, она в какой-то момент решила, что оказывать мне покровительство – её обязанность.

Но разговоры с ней действительно были очень занимательными. Она рассказывала мне о том, как устроен мир, которого я в глаза не видал, и о котором так мало знал – Империя Таррагона, цивилизация сиксфингов, расселившихся среди звёзд почти до границ так называемой Местной группы галактик, гигантского пространства диаметром в шесть миллионов световых лет. Я даже вообразить себе не мог эти расстояния. Чтобы добраться из конца в конец своего необъятного государства, у сиксфингов уходил почти год, а двигатели кораблей, шедших в такие дали, были размерами с целые города – никаких иных способов перемещения в пространстве, кроме импульса термоядерного реактора, они до сих пор не изобрели.

Юля рассказывала о разных мирах, народах, культурах, о быте простых людей, о рабах и их незавидной участи. Рассказывала о войнах, которые ведут сиксфинги, о том, что рабство в Империи защищено законом, о голоде и народных восстаниях, о чудовищной классовой пропасти в обществе инопланетных завоевателей, об огромных массах бедных, с трудом добывающих себе хлеб, и о поражающих воображение роскоши и богатстве столичных миров. Она рассказала о том, что Империя Таррагона – милитаристская супердержава, стоящая на трех китах – армии, императорской власти и рабовладельческом строе. Но армия Империи сегодня переживала упадок, экономика давно была в застое, престиж Императора упал ниже нулевой отметки, а повсеместные восстания рабов расшатывали и без того ослабевшие государственные устои.

– Если бы у землян достало решимости, они могли бы в ближайшие двадцать лет сбросить иго Таррагоны, даже не давая генерального сражения, – говорила Юля. – Нужно просто перераспределить капиталы, и экономика Империи начнёт захлёбываться. Но кое-кто из людей выигрывает на марсианской гегемонии. И их не волнует ваша общая судьба… каждый стал за себя. Скорее всего, в течение столетия, люди так или иначе покинут Землю навсегда и наши цивилизации окончательно ассимилируются. Вашу планету постигнет та же судьба, что и Марс, когда сиксфинги покинули его, она превратится в безжизненные пески.

Услыхав эти слова, Кирсанов вступил с ней в яростный спор…

Так или иначе, я услышал от Юли достаточно, чтобы моё мировоззрение начало коренным образом меняться или, правильнее сказать, оно начало у меня формироваться, поскольку до этого каких-то конкретных, устоявшихся взглядов на мир у меня не было.