Этот «старый болван» был одет в парусиновые серые штаны с выпирающими коленями, в тёмную помятую рубаху; на голове, укрывая лысину от дождика, набекрень сидела соломенная шляпа желтовато-грязненького цвета; в одной руке – потрепанный, видавший виды медицинский чемоданчик; в другой – деревянная самодельная тросточка. На носу очки с разнокалиберными стёклами – одно стекло заметно толще другого – из-за чего и глаза казались разными: левый глаз был маленький, будто лукаво прищуренный, а правый большой, точно испуганный.
Что-то знакомое было во всём этом облике. Железнодорожник улыбнулся.
– Профессор? Неужели? Психофилософский?
– Честь имею! – Приподнимая мокрую солому над головой и прищуривая разнокалиберные глаза, профессор смущённо спросил: – А вы, простите, что-то не припомню…
– Иван Великогрозыч! – Железнодорожник потыкал пальцем в небо. – Слышали, какая великая гроза тут грохотала?
– Так это ваши, стало быть, проказы? – Пошутил профессор и добавил: – А я давно почуял, что будет дождь. У меня с утра чесались уши. Это к дождю. Есть такая примета.
– Профессор! Вы меня удивляете! – Иван Великогрозыч засмеялся, двумя руками как бы сбивая пыль с ушей. – У вас уже много научных работ, а вы рассуждаете как, простите, бабка-повитуха.
Психофилософский снова прищурил разнокалиберные глаза, глядя на небо.
– Бабка-повитуха, говорите? А между тем, всё просто. Давление падает, барабанные перепонки давят на уши, вот они и чешутся.
– Гениально! Насчёт бабки-повитухи я беру свои слова обратно. Извините.
– Бывает. – Профессор подслеповато посмотрел на Ивана Великогрозыча. – Если бы не ваше оригинальное отчество – ни за что не признал бы, ей-богу. Вот эта встреча.
– Это не встреча. Это прощание.
– Всё каламбурите?
– Да нет, серьёзно. – Железнодорожник, посмотрев на часы, речитативом пропел: – Присядем, друзья, перед дальней дорогой, пусть легким покажется путь.
Они отошли от аптеки, сели на лавку под клёнами – на газетку, которую профессор достал из медицинского чемоданчика и постелил поверх сырой доски.
– Как вы? Где вы? Что вы? – стал расспрашивать Клим Нефёдыч.
– У меня всё отлично! – Собеседник, явно бравируя, взял под козырёк фуражки с железнодорожною эмблемой. – Я теперь ямщик. Поезда гоняю по земному шару.
– Да вы что? – Профессор недоверчиво посмотрел на эмблему. – Переквалифицировались?
– Ну, да. Заставила житуха. А вы?
– Да так, с серединки на половинку.
– Не скромничайте! У вас, читал в газетах, клиника своя. Широко развернулись. Приятно.
Глаза профессора под стёклами очков окутала печаль.
– Было дело. Только теперь меня сузили. Знаете присказку эту: русский человек широк, не мешало бы сузить.
– Достоевский не о русском человеке говорил – о человеке вообще, – уточнил машинист, глядя на сиротскую одежду профессора, специалиста редкой хватки и смекалки. – У вас, я помню, были такие перспективы, какие многим вашим коллегам даже не снились! А чем вы теперь занимаетесь?
Профессор посмотрел на старый медицинский чемоданчик.
– Практикую помаленьку. Зарабатываю на хлеб, на марганцовку. – Он глазами показал на красную лужу, образовавшуюся после просыпанной марганцовки. – У меня тут старушка одна, пациентка, целыми днями дома сидит, обезножила. Дети ей аквариум купили. Старушка смотрит – вместо телевизора. Оно куда полезней для здоровья. Ну, а марганцовку я ей посоветовал для очистки аквариума.
– Со старушкой всё понятно. А вот что же с вами, Клим Нефёдыч? Почему на вас так ополчились? Из-за чего?
– Железожлобин! – Профессор стукнул тросточкой по грязному асфальту под ногами. – Железожлобин! Чума двадцать первого века. Вы разве не помните «Остров блаженных»?
– Ну, как же, как же! Разве такое забудешь?
