Ямщик-машинист, сидящий в кабине, по секретной связи довольно чётко слышал все эти разговоры на перроне. И на лбу машиниста – как всегда в минуты напряжения – набухла вертикальная вена. Ямщик разволновался, прекрасно понимая, какого пассажира под первым номером все с нетерпением ждут. Зрачки его расширились, руки вспотели. Пытаясь унять волнение, он достал металлическую плоскую фляжку, резким движением свернул ей сверкающую голову – пробка упала под ноги. Запрокинув дрожащую фляжку, ямщик едва не захлебнулся крупным глотком спиртного – капли побежали под губами, на подбородок попали. Но обеспокоенность не только не прошла – увеличилась, потому что на экране монитора ямщик увидел чёткое, панорамное изображение перрона. Время от времени поглядывая на монитор, ямщик стал ребятишек замечать. Беспечные и беззаботные – как все дети на свете – они ходили и бегали около поезда, наполняя воздух щебетом ласточек и весёлой трескотнёй сорок. Заставляя себя успокоиться, ямщик нахмурился и выключил монитор. «Всё идёт по плану! – сказал сам себе. – И не надо лирики. Лес рубят – щепки летят. Да и вообще… Русским языком же было сказано: детей с собой не брать. Нет, они крутые, они блатные, им всё можно! Мне только нельзя!» Он закурил. Детвора, промелькнувшая около поезда, заставила ощутить под сердцем сосущую тоску, перемешанную с озлоблённостью. Он жадно смолил папиросу и думал, что и у него – как в любой нормальной семье – могли бы родиться детишки; тоже бегали сейчас бы, щебетали. А где теперь она, единственно любимая? И где теперь он – чем его заставили заниматься Воррагамы и Нишыстазилы? Они слишком долго запрягали его, русского мужика, и вот теперь пришла пора прокатиться, только прокатиться не по Тверской-Ямской – по Млечному пути помчимся, господа, до станции Космическая Чёрная Дыра.
Отвлекаясь от горестных дум, ямщик посмотрел на часы. Время до отъезда ещё было и он решил покинуть подземелье. Натянув на брови фуражку с эмблемой железнодорожника, он отправился наверх – свежим воздухом подышать и навсегда попрощаться с этим древним, сердцу милым Стольноградом.
Как сильно, как печально изменился облик Стольнограда. Черты его и раньше страдальчески наморщивались под нажимом времени, под напором завоевателей. Сколько было тут царей, князей, опричников, стрельцов; сколько тут прошло татарских ханов, польских ляхов, наполеонов и наполеончиков разных мастей. А сколько раз горел он – деревянный город, резной от крыльца до креста в поднебесье. И каждый раз он – дерзко и упрямо – восставал из пепла как волшебный Феникс. И потом, уже одетый и обутый в камень, Стольноград взлетал на воздух – рвали динамитом. И опять он воскресал, поднимая головы золотых церквей, монастырей, наполняя души верою, любовью и надеждой… Черты его лица – черты самобытные, неповторимые – внятно и разборчиво проступали сквозь века и сквозь пространства; этого, казалось, нельзя было отнять никакому врагу, никаким непогодам. И вот именно это теперь отнималось – незаметно, подспудно. Капля за каплей Стольный Град обескровливался на закате ХХ века. Мало того, что он утрачивал свои национальные внешние черты – он изнутри менялся. Неуловимо и неумолимо из этого древнего города выветривался русский дух, составляющий основу, тот краеугольный крепкий камень, который был заложен предками в самое основание.
Златоуст, ещё в ту пору, когда назывался Король Мистимир, неоднократно общался с теми людьми, кто занимался тайными и явными делами, направленными на разрушение. Чаще всего общался он с Воррагамом, который оказался удивительно грамотным чёртом.
– Святая Русь, – говорил Воррагам, – как-то очень быстро начала сдавать свои тысячелетние позиции. Вам не кажется? Или, может быть, Святая Русь вовсе и не думала сдавать свои позиции? Может, просто-напросто Святая ваша Русь взяла да повернулась к вам обратной своей стороной?
– Какой такой «обратной»? – удивился тогда Мистимир.
– Да тою самою обратной стороной, которую давно уже заметил ваш великий философ: «Святая Русь имела всегда обратной своей стороной – Русь звериную».
Мистимир сначала растерялся, потом сказал:
– Ну, коли так, то есть надежда, что эта звериная Русь порычит-порычит, помашет медвежьими лапами да и снова к нам снизойдёт – повернётся ликом пресвятым.
– Есть надежда, – согласился Воррагам, поигрывая своею неизменной тросточкой, похожей на метлу. – Надежда есть, но есть и опасенье. А что, если заклинит ваш поворотный круг?
– Почему заклинит? – Мистимир посмотрел на тросточку Воррагама. – Ты, что ли, палку свою в колёса будешь вставлять?
– Не в этом дело, – рассуждал Воррагам. – Дело в том, что вы слишком долго кружитесь – через века и пространства – от Святой Руси к Руси звериной. И где гарантия, что вы не докружились до такого предела, до такой великой неодолимой пропасти, от которой уже невозможно будет отвернуться? Ты не думал об этом, Король Мистимир?
– Думал. И вот что надумал. Надо мне с вами прощаться. Не хочу я больше…
