Мы ехали среди убранных полей, по трассе, ведущей неизвестно куда. Яркое солнце больно светило в глаза, заставляя жмуриться, но я всё равно упорно подставляла своё лицо его жарким лучам. Когда в последний раз видела солнце? Когда дышала нормальным воздухом? Когда чувствовала лёгкое касание ветра из приоткрытых окон машины? Вот эти вещи возвращают меня на землю, уверяя в своей реальности. Они мои маяки, мои опоры для строительства связей, выстраивание мыслей в логическую цепочку. И они же привели меня к краю паники.
— Боже, Генри не врал, — невольно вырвалось изо рта.
Выпрямившись, уставилась прямо перед собой, плотно сжимая глаза, напрягая память и пытаясь вспомнить всё, что он тогда сказал. Вампиры, учёные, эпидемия, пандемия, лекарство, избранные, конец цивилизации…
— Так значит Валентайн всё же решился поделиться с тобой правдой, — заинтересованно проговорил Рон. — Рад, что он оказался не таким трусом, как я думал. Жаль, что он так долго медлил.
Прищурившись, перевожу на него взгляд.
— Останови машину, — попросила я.
Рональд послушно подчинился моей просьбе. Это удивило, ведь подсознательно я готовилась к отпору и осознанию нового предательства.
Открыв дверцу, выбралась наружу и сполна насладилась тёплым ветром, запахом земли, птичьей трелью вдалеке. Ржавая до желтизны степь, высохшая под палящим солнцем и никого. На многие мили пустота — только дорога, голубое-голубое небо без единого облачка, и поля. На горизонте кромки деревьев, вдоль дороги указатели скорости и столбики. Тишина страшная, как раньше, до Нью-Йорка, так хорошо и спокойно. Прислонившись к светло-голубому, местами покрытому ржавчиной, старому фольксвагену, блаженно закрыла глаза и откинула голову, наслаждаясь бабьим летом. Каждая косточка грелась, накапливая тепло, отдавая в затылке лёгкой тяжестью. Я проголодалась, но чувствовала себя так хорошо!
— Лея, — умиротворение было разрушено. Пришла пора возвращаться назад.
Рон прислонился к машине рядом со мной и также уставился на поле. Он разделял со мной это спокойствие, что, безусловно, было очень приятно. Коснувшись его руки, осторожно сжала, вспоминая своё безумство в том страшном месте.
— Кто ты? — тихо задала вопрос, поглаживая его руку подушечками пальцев, там, где самое мягкое место — между большим пальцем и указательным. Рону нравилось, когда я так делала. Так я пыталась показать ему, что не отвернусь от него, чтобы он не сказал.
— Колдун, — перехватив руку и разворачивая лицом к себе, ответил он. В светло-зелёных глазах мелькали льняные, как степное море, искры.
Ветер стих, оставив в покое мои волосы. Птицы умолкли, где-то вдалеке раздался гром. Обернувшись, увидела тучи. Они далеки, едва различимы на горизонте, только степь и давала возможность их увидеть. Скоро будет дождь. А может полноценный ливень. Мне было всё равно.
— Почему ты раньше не сказал? — заправляя непослушную прядку за ухо, чуть прищурившись от смущения, спросила. Я знала почему, но в моём вопросе мелькал другой: почему ты позволил ему?..
— Потому что боялся за тебя, — непонятная тоска в голосе заставила напрячься, он что-то скрывал.
— Тогда почему… — я не смогла закончить предложение и беспомощно уставилась на Рона, пытаясь передать свои чувства.
— Лея, я пытался… так пытался всё сделать правильно, — обречённо проговорил он, отпуская мои руки и отходя в сторону. — Но что я мог сделать?!
— Ты мог выслать меня из Нью-Йорка, — закончила я. — Но что теперь говорить. Ты и сам знаешь, что со мной сделали, ведь верно? Ответь только на один вопрос. Им удалось? Они осуществили задуманное?
— Да, — приговор был безжалостным, холодным, как лёд и обжигающим, как пламя.
В горле запершило и, отвернувшись, прижалась лбом к горячей дверце машины. Перед глазами забегали мушки, ощутимо повело, но я упрямо сжала губы, вынуждая оставаться в сознании. Только в сказках молодые спасают мир. В реальности они гибнут в самом начале. Вот и меня убили. Теперь я ламия, страшное существо, способное трансформироваться в хладнокровного убийцу с кошачьими замашками. Я убила Аннет, отрубила костями! ей голову, а затем вырвала сердце. И теперь такое чувство, будто бы это я лишилась его, в груди пусто и гулко, как она и говорила — чувствительность отсутствует, проявляясь только в настоящем. Только на том, что происходит сейчас. Воспоминания остаются кадрами фильмов — я не способна была ими оживить себя.
Рон коснулся моего плеча и осторожно развернул, прижав к своей груди. Обнимая его талию, сильнее прижимаясь, позволяю слезам катиться по щекам без всякого стеснения. Сегодня можно плакать.
— Лея, мир ещё потрепыхается, — на ушко прошептал он. — Сделать уже ничего нельзя, но можно в последний раз побывать среди людей, сходить в кино, купить попкорн и прокатиться на русских горках. Хочешь? Ты говорила, что любишь суши, поехали и я отвезу тебя в японский ресторан! А можно в океанариум или зоопарк, или в театр, музей. Ещё есть время…
