— Услышать реквием? — устало и со злой иронией в голосе протянула я. — А не рано ли? Я знаю, кто я! Генри говорил об этом и Аннет с Мар… нимтоже! Я лекарство. Последняя надежда человечества. Если оно живо, почему бы не попытаться всех спасти?
— Как ты себе это представляешь? — Рональд отодвинулся и испытующе посмотрел мне в глазах. Я ощутила его тревогу, от этого сердце забилось сильнее, создавая иллюзию чувствительности, яркости эмоций.
— Можно… — я запнулась и опустила глаза.
— Лея, осталось от силы две-три недели, — мягко заговорил он, сжимая мои плечи и чуть наклоняясь, чтобы быть со мной на одном уровне. — На земле семь миллиардов человек, а ты одна. Ты можешь отправиться в ближайшую больницу или ЦКЗ, рассказать о себе и попытаться что-то изменить, но… либо тебе не поверят, либо поверят и обретут надежду, которая будет разбита вдребезги о простую арифметику, либо ты опять попадёшь к нему.
От последних слов дёрнулась, испуганно посмотрела на Рональда, а затем на пустоту вокруг нас. За всё время, что мы здесь были, мимо нас не проехала ни одна машина. Я не слышала и не чувствовала других людей. Пустота, давящая страхом. Вот единственная подлинная чувственность, доступная мне.
— Он меня ищет? — нервно сглатывая, спрашиваю Рона.
— А ты как думаешь? Но не волнуйся, если мы будем действовать по моему плану — он никогда тебя не найдёт.
— А что за план? — поинтересовалась, осторожно высвобождаясь из его объятий и отходя в сторону, обхватывая плечи руками. Неожиданно поняла, что долгие объятия мне неприятны. Это было противно, знать, что теперь ты навсегда испачкана взрослым миром, испачкана им.
— Мы едем к твоей семье, — просто ответил он.
На ночлег мы остановились в городе Стонтон, штат Вирджиния. Из Рона мне не удалось больше вытащить ни слова. Молчал, задумчиво прикусывал нижнюю губу и хмуро смотрел сквозь меня. Что-то гложет моего «мучителя», что-то пострашнее того, что уже случилось.
Никак не могу отделаться от мысли, что во всём виновата я сама. Мысленно перебирая своё прошлое, каждый раз убеждаю себя в том, что недосмотрела, недоглядела, недопоняла. Рон пытается мне внушить, что гипноз вампира — средство, против которого нет защиты. Но я же ламия! У меня получилось это сделать!
Холодно и страшно. Боюсь жить, отчаянно боюсь будущего и осознаю, что проиграла. Столько сил вложила в то, чтобы начать двигаться в нужном направлении, столько усилий потребовалось, чтобы понять — жизнь, она одна, и я должна ответственно к ней относиться. Столько всего хотела сделать! А теперь всё разрушено. Понимаю, что даже если разработают лекарство на основе моей крови, слишком поздно всё вернуть назад. Это не в моих силах. Рональд не говорит о масштабах заражения, но мелькнувшее в подсознании слово «пандемия» говорит яснее любых слов. И здесь рождается истинный ужас. Я не знаю, что должна чувствовать, кроме страха перед грядущим.
Сама мысль о том, что большая часть населения земного шара умрёт — нелогична, неправильна, непредставима. Не могу осмыслить это слово. Просто не могу почувствовать масштабы надвигающейся трагедии. Я ламия, но мыслю как человек. А человек не может уложить в своём сознании гибель такого количества человек. Я не вижу, не слышу и молчу о смерти, так мы живём, чтобы не сойти с ума. Но, тем не менее, жаждем видеть трагедию. Мы парализованы жуткой красой смерти, поэтому телевидение, не скупясь, демонстрирует взрывы, теракты, убийства, наводнения, ураганы и прочие ужасы.
Но главное ведь то, что это происходит не здесь, не с нами, а где-то далеко. Тот, кто хоть раз столкнулся с кошмаром войны, не в состоянии больше на это смотреть. А обыватель каждый день щекочет себе нервы. Что с ним станет, когда костлявая постучится к нему в дверь? А что сделаю я?
Что делать дальше? Рон везёт меня в безопасное место, подальше от егоищеек, к моей семье, о которой я ничего не знаю. Но что меня ждёт? Кто я такая? Ламия? А что это значит, кроме того, что уже говорила Аннет? Кто я?
Мир безвозвратно меняется, скоро самые страшные кошмары выползут наружу, чтобы уничтожить, стереть его и выстроить заново. Я не хочу жить в этом новом мире, хоть и чувствую себя его частью, ведь моя кровь является его фундаментом. Но у меня просто нет выбора, как и у выживших.
Мы едем по пустынной дороге в Луизиану, Новый Орлеан и мне кажется, что чёрные, как бездна, тучи, сковывают небо цепями из молний прямо надо мной. Грядёт буря.
— Интересно, а кофе всё ещё будет? — размешивая в чашке чёрный и горький напиток, задумчиво протянула я.
