— Наверное, мы могли бы… — начал Робин и попытался царапнуть мрамор копытом, но ничего не получилось, и они замолчал. Порывшись в кармане, Арси достал кусочек чернильного дерева и сделал на полу отметку. Спустя мгновение знак начал бледнеть и быстро исчез.
— Ах ты пакость! — тихо присвистнул Арси.
— Все очень просто, — спокойно проговорила Кайлана. — Никакой карты не требуется, потому что выйти отсюда можно, лишь разгадав тайну Лабиринта Снов.
И было это явью или сном? Разум может подвести, и даже когда глаза закрыты, что-то всегда происходит. И что было в прошлом, и что есть сейчас, и грезы, и пробуждение, и все вокруг кружится…
— Быть хорошим человеком тебе понравится еще больше, — уверял Оурф. — Это всем нравится.
Темница была полна мерцающим пламенем, и Арси пытался сбросить железные оковы, но пальцы рук онемели, замерзли, отказывались повиноваться…
— Да, и когда все будет позади, вы даже забудете, что я это сделал… Ваше прошлое, полное тьмы и страха, покажется просто ночным кошмаром…
Миззамир улыбнулся, демонстрируя кинжал, похожий на луч яркого света. Начала осыпаться стена, где был закреплен правый наручник Сэма. А потом убийца вдруг стал неясным и растаял в тенях, и Арси остался в камере один, и Миззамир нависал над ним, улыбаясь и высоко подняв сверкающий кинжал.
— Я просто возьму его, — терпеливо объяснял Первый маг, — и вырежу вам душу. Это ничуть не больно. Нож начал опускаться…
— Тут ловушка, приятель? — спросил Сэм, осматриваясь. Бариганец кивнул и вытащил свои инструменты из мешочка, на котором была вышита замысловатая буква «А».
— Ага, ловушка. И крупная, кстати. Не двигайся, не то вон та плита на потолке отъедет в сторону, и тебе наверняка на башку посыплется какая-нибудь дрянь.
Сэм тяжело привалился к стене.
— Мы ходим кругами, — пробормотал он тихо и невыразительно. — Мы попали в западню, последние из наших, в последние дни мира. Мы все погибнем, будем ли мы двигаться, или навсегда останемся в этой комнате. Мы будем тут томиться, пока стены не превратятся в ослепительный свет и не засияют невыносимо ярко и сама земля не расколется. А наши души даже не отыщут ада, в который можно было бы сбежать для вечных мук.
Он обхватил голову руками, и свет, падавший ему на веки, вдруг изменился.
Кайлана шла по полям крови, не понимая, что происходит: все было одного цвета, так что трудно было различить детали. Она видела людей со странными приспособлениями из холодного металла, которые стреляли крошечными свинцовыми стрелами, поражавшими противника на огромном расстоянии. Воздух был полон дыма, было трудно дышать. Что-то приближалось — что-то опасное, — и как ни быстро она бежала, оно все время ее догоняло…
Робин пел нежную мелодию, песню, которую выучил назубок. Ему казалось, что он и кто-то плохо различимый бродят по белым коридорам — и песня имеет к этому какое-то отношение…
— Вот вам этот самый… как его… белый стих, — пробормотал Сэм. — Ни рифмы, ни размера: типичные менестрельские бредни.
— Ну, не знаю, — отозвалась Валери. — Песня довольно сносная, хоть и понакручено много лишнего.
— Это всего лишь перевод, — извинился Робин слегка обиженно.
Спустя секунду Сэм снова поднял голову и взял с низенького столика дротик для дартс. Он был изготовлен из бивня виумпса, а оперение оказалось сердоликовым. В баре было множество неясных фигур, которые наблюдали за ним и пересмеивались далекими голосами… Сэм всматривался в них, пытаясь найти лица — знакомые, полузабытые. В душе у него медленно поднимался страх, ибо он понял, что каждый из посетителей когда-то пал от его руки. Полуоформившееся, вонючее, ухмыляющееся лицо, увиденное сквозь кровь и неверное пламя, превратило его кровь в кусок льда. Воспоминания тридцатилетней давности… И хохочущие торговцы, и смеющиеся степняки, и нахально ухмыляющиеся охотники — и, наконец, его собственное лицо, улыбающееся ему его собственными губами, к которым уже поднесен бокал кроваво-красного вина за его здоровье. Сэм ощутил в руке жгучую боль и опустил глаза: дротик превратился в крошечную ящерицу, разноцветную и жгучую, словно пламя… Тварь запустила свои ядовитые зубы ему в руку. Он почувствовал, как яд разливается по крови, ощутил, как трепещет его сердце — и замирает…
