Сэм чуть заметно вздрогнул и холодно ответил:
— Мне так больше нравится. Защищает глаза от солнца. Кайлана, которая не захотела осваивать правила новой игры и развлекалась тем, что считала дельфинов, обернулась:
— Знаешь, Сэм, подозреваю, что у тебя не в порядке глаза. Я еще вчера заметила. Может, конъюнктивит?
— Чепуха! — проворчал Сэм. — Я все прекрасно вижу.
— Да? — не поверила Кайлана. — Можешь сказать, что ты видишь вон там?
Она довольно неопределенно махнула рукой в сторону левого борта. Сэм привстал и посмотрел туда.
— Конечно, могу! — фыркнул он возмущенно. — Большой белый корабль. И перестань меня донимать, Кайлана, — буркнул он, снова садясь.
Кайлана задумчиво погладила посох. Нынешний Сэм был совсем не похож на того, который всего на прошлой неделе чуть ли не первым прекратил ссору на краю топи. Однако она решила пока ничего не говорить. Арси тоже заметил странное состояние своего друга и решил отвлечь его разговором. Сэму всегда нравилось произносить долгие меланхолические монологи в защиту своей профессии… Может быть, это его ободрит. Арси оглядел палубу. Почти все матросы спустились в кубрик, а вахтенные не обращали внимания на пассажиров. Валери пожала плечами и бросила карты. Прокашлявшись, Арси повернулся к угрюмому Сэму:
— Сэм, там, в городе, ты впутал нас в неприятности, убив того стражника… Как твой наниматель я имею право спросить — зачем тебе это понадобилось?
Сначала казалось, что убийца не собирается отвечать. Но потом из-под складок черной материи зазвучал холодный негромкий голос:
— Когда я был маленький — мне было лет пять, хотя точно не знаю, в гильдии так и не смогли установить мой возраст… Короче, мы с матерью жили в одной из самых рассохшихся развалюх Бисторта. Знаешь — в конце улицы Терглин? На углу с переулком Дубильщиков.
— Только сейчас там никаких домов нет! — сказал Арси. — Они все давно сгорели. Мэр хотел построить там чего-то, но так долго прособирался, что этот район расчистили, и он стал частью открытого рынка.
Сэм кивнул:
— Все правильно. Но тогда там стояли полуразвалившиеся лачуги, кишащие крысами и термитами. Мэр все распинался насчет того, что надо бы их сносить и строить на их месте новые дома, магазины или еще что-то… И нам было страшно, потому что в таком случае мы оказались бы без крыши над головой. Но он так и не собрался… Хвала богам, мэром тогда был старый Фелспот, а не эти новые с их отбеливанием и непомерным усердием…
Сэм со вздохом повертел в руке стакан с вином. Он сам толком не знал, зачем рассказывает об этом. Может, просто чтобы отвлечься от надоевшей игры, а может, потому, что уже не важно, будут они что-то знать или нет: если все сложится, как задумано (а он в этом не сомневался), то его слушатели еще до рассвета пойдут на корм рыбам. Он поставил стакан и продолжил рассказ:
— Моя мать всегда была слабой… все время болела. Наверное, она рожала меня зимой, когда голодала, да так и не смогла оправиться после родов. И с головой у нее было не все в порядке. Например, она никак не могла вспомнить, кто был мой отец, как он выглядел и куда исчез. Но она любила меня и заботилась обо мне, как умела. Мне пришлось расти быстро, и, как только смог, я начал ей помогать: искал по канавам объедки, попрошайничал… Одним словом, обычная история бедного сиротки.
Арси кивнул. Не одного такого сиротку он осчастливил парой монет — разумеется, когда никто не видал. Как все бариганцы, он был излишне сентиментален по отношению к детям. Прочие составляющие его натуры относились к этой слабости с насмешливым презрением. Валери выразительно закатила глаза и отвернулась, но Черная Метка отложил в сторону карты и внимательно слушал. Тихий голос убийцы, казалось, глушит плеск волн и скрип мачт, словно холодный ветер, словно густой туман, стекающий с тропинок времени и пробуждающий шепот давнего горя — почти забытого, но по-прежнему глубокого.
— Мой отец, кто бы он ни был, оставил нас без гроша. Мать не могла найти работы — она была слишком слаба… да и соображала неважно. Мысли у нее все время путались. Вот и приходилось мне таскать домой хлеб, или сырные корки, или еще что-нибудь, особенно зимой, когда ей становилось совсем плохо.
Сэм откинулся на кожаную подушку и запрокинул голову, вглядываясь в тусклую синеву вечернего неба.
