Я жутко устала и наряду со слабостью после раны и после операции должна была ощущать себя всё хуже и хуже. Но на удивление, наоборот, чуть окрепла. Заметила, как тело слегка налилось силой, зрение стало яснее, ум — острее. Но правая рука всё так же свисала. Пришитая к обрубку плеча, она оставалась словно чужой.
— Здесь заночуем, — Володя осматривал небольшую опушку, куда мы выбрались. — Удобное местечко.
— Хорошо, ваша светлость, — кивнул Павел.
Солдат привязал повод с лошадьми к дубу на краю поляны и принялся собирать сухие ветки.
— А вот этого не нужно, — бросил ему Володя. — Придется обойтись без костра.
— Помилуйте, сударь. Ночью задубеем.
— Терпеть невзгоды — твой долг как воина.
— Но как же её светлость? — Павел показал на меня, всё ещё привязанную к седлу.
— А Вера — воин похлеще тебя, — усмехнулся Володя. — Ей всё нипочём: ни холод, ни зной, ни собственный кузен. Так ведь, сестрица?
Павел недоуменно таращился на меня, пусть чуть окрепшую, но всё ещё слабую, в простецком, рваном, окровавленном платье. Бледную, с по-уродски свисающей рукой.
— Ты, кстати, Паш, осторожней с ней, — с ехидством продолжил Володя. — Держи руки подальше. — Он рассмеялся собственной шутке.
— Ну что вы, ваша светлость, — пролепетал Павел. — Я и вовсе не хочу трогать вашу кузину. К тому же женат я.
— Ну и дурак.
Володя наконец удосужился подойти и отвязать меня от лошади. Помог спуститься на землю. И не спешил отпустить.
— Ну что, согреть тебя, сестрица? Ночь ожидается холодной.
Хотелось плюнуть в лицо, вот только рот был плотно набит сухой тряпкой. Выплюнуть её не удавалось.
— Вот что, Паш, развяжи старичка. Пусть немного подвигаются перед сном. А то совсем затвердеют, бедняжки.
Сам он сорвал с меня кляп и принялся разматывать путы на руках. Как только руки освободились, принялась шевелить левой. От долгой неподвижности тело стало словно каменным. Какое же счастье, когда можно пошевелиться, размяться, потянуться.
— Ну так что, ляжешь со мной?
Володя, казалось, был готов наброситься, но мешало присутствие Павла и профессора. Он покосился на них: Любимов что-то торопливо рассказывал своему новому конвоиру.
— Ну нет так нет. Будешь мерзнуть.
Потребовалось усилие воли, чтобы удержаться от пафосного ответа в духе: «Лучше закоченеть в одиночку, чем прикасаться к такому чудовищу!». Отчаянно хотелось рискнуть и врезать кузена магическим разрядом. Глядишь — в этот раз рука не дрогнет и вместо плеча срежет шею.
Я осмотрела неподвижную руку. Браслет не блокировал выброс магии. Что касается меча — что ж, левой я фехтовала почти так же, как правой. Но сил для схватки слишком мало. Надо окрепнуть как следует, и тогда уж обязательно поймаю свой шанс.
— Паш, пора укладываться, вяжи профессора, — приказал Володя через час, когда окончательно стемнело. — Только ноги оставь.
— Вы уверены, ваша светлость? — удивился Павел, принимаясь за работу.
— Всё равно завтра пешком идти по чащобе. Коней придется оставить. — Володя ухватился за мои руки, чтобы накинуть веревку.
— А как же погоня? Вы ведь опасались её?
— И сейчас опасаюсь, — пояснил Володя. — Но, если не ошибаюсь, фронт близко, не больше километра к западу. Уверен, сюда погоня не сунется. Будут искать нас в других местах.
— Прошу прощения, любезные, — подал голос профессор. — Я ведь правильно понял, что рядом есть червоточина?
— Не то чтобы прям рядом. — Павел с подозрением уставился на него. — Километров пять-десять. Но бывает и дальше. А вокруг неё марево.
— Ох, как я желаю увидеть вживую хоть одну. И марево. Увидеть и, может, даже окунуться в него.
— Приходилось один раз. Не самое приятное ощущение, — буркнул Павел. — Сплошная черная муть, и чем дальше, тем хуже: ничего не разглядеть, и в любой момент жди деморгов.
— Это и правда смущает, — согласился Любимов. — Но вот изучать червоточины и марево, находясь за сотни километров от них, тоже не дело, так ведь, голубчик?
Павел лишь плечами пожал и показал на кучку собранной им травы — нашу сегодняшнюю лежанку. Профессор без возражений улегся на краешке импровизированной кровати.
Я со связанными руками тоже подошла. Не хотелось ложиться в середине, куда мог лечь кузен. Мысль, что тот будет спать где-то рядом, вызывала отвращение.
— Григорий Вадимович, позвольте я с краю прилягу.
Ни возражать, ни спрашивать о причинах он не стал. Подвинулся, позволяя мне расположиться с края лежака. Я покосилась на Володю, но тот, казалось, не собирался приставать ко мне. Отправил Павла спать, а сам заступил в караул.
— Ну как вы, голубушка? — голос Любимова вывел из размышлений.
— Благодаря вам, лучше, дорогой Григорий Вадимович.
Он неожиданно выпрямился.
— Ох, верно говорят, старость не в радость. — Связанные руки старика хлопнули по взъерошенной седине. — Плечо ваше так и не осмотрел, пока свободен был.
Он поднял перед собой связанные ладони.
— Ничего, — попыталась я успокоить.
— Нет-нет. Позвольте хоть так попробую.
Я тоже уселась, позволяя ему прощупать место шва и всю руку.
— Хм-м… скверно, — с грустью произнес он. — Хоть малость шевелится?