– Плохи дела, Авдей, – серьезно сказал мне Костя. – Если ты, бард, не сумеешь убедить их действовать сообща, все пропало. Не попасть нам домой, да и местные проблемы скорее всего решить не удастся.
– Как ты себе это представляешь, герой? – раздраженно ответил я. – Они со мной и разговаривать-то не желают, а ты – «убедить»! Убеждай, если можешь. К тебе-то они вон как льнут, по крайней мере одна.
Костя скривился, словно ему соль на больной зуб попала, начал было: «Да я же, как врач…», но быстро заткнулся, потому что богун, молча наблюдавший за нами, решил наконец взять слово.
– Ну что, господа хорошие, – раздался голос Левона. – Натешились? Убедились? А теперь утирайте сопли, и пошли. Некогда тут рассусоливать. А насчет дамочек – там видно будет. Дорога всех помирит, если, конечно, это настоящая дорога, а не начальный и конечный пункт. Избаловал вас Авдей, и тебя, Костян, и тебя, красавица, да и тебя тоже, Гизелка. Привыкли, что он все на себя берет, а вы только на подхвате. Вот за это он и поплатился в свое время, а вы теперь еще от него носы воротите. Короче говоря, встали и пошли.
После неудачной попытки сыграть дорогу к всебогуну Авгусию колени у меня дрожали, и вообще чувствовал я себя довольно скверно. Однако пришлось подниматься с насиженного пенька, навьючивать на себя тяжеленный рюкзак и гитару и идти вместе со всеми. Интересно, когда это я их избаловал? И при чем здесь Костя?
Костя скорее всего и в самом деле был здесь ни при чем, равно как и Люта с Гизелой, просто старый богун решил подбодрить меня, и, честное слово, это ему удалось. Потому что я в последнее время стал чувствовать себя в этой компании лишним.
«Лучше бы я остался в городе с Гинчей и Димсоном, – думал я, шагая по узкой, похожей на желобок тропинке, идущей по речному берегу. – Там по крайней мере мне нашлось бы какое-нибудь дело, а зачем я иду к этому всебогуну, неизвестно. Что я могу теперь? Без Люты и без этой… Гизелы? Мало ли какая жизнь была у меня раньше, это ведь не важно, да и была ли, это еще вопрос. Для меня существует только одна жизнь, та, которую я помню. И она меня вполне устраивала, эта жизнь. Пока не явились Костя с Лютой и не вырвали меня из нее. Но все равно моя жизнь продолжается, в этой России, в этом мире, где проснулось неупокоенное железо, так что пусть все катятся куда хотят, а мы с гитарой останемся здесь. Как говорится, "если уж я здесь, то я здесь остаюсь".
Между тем река медленно разворачивала перед нами свои петли, словно хотела убедить нас, что именно она, река, текла прямо, а весь мир вокруг причудливо изгибался. В весеннем лесу, как ни странно, пахло зимой гораздо сильней, чем в городе, несмотря на выглянувшее солнышко, от реки зябко тянуло холодком. Между сосновых стволов то и дело проглядывали какие-то явно летние строения с решетчатыми верандами, сейчас, видимо, пустовавшие, потому что оттуда не доносилось ни звука. Даже собаки, и те не лаяли. Не сезон, по-видимому.
Берег понемногу повышался, тропинка взобралась на высокий глинистый откос, лес сменился подлеском, и над ним приподнялся еще далекий, стройный силуэт какой-то полуразрушенной церкви. Купола на ней не было, поэтому чей это храм – определить было нельзя. Да и ничей он, наверное, был, потому что богун, всмотревшись в церковь, только покачал головой и молча зашагал дальше.
Наконец мы вошли в небольшой поселок. Серьезных строений здесь было только два. Разрушенная невесть когда та самая ничья церковь да сложенный из грязновато-белого силикатного кирпича одноэтажный продуктовый магазин. За неимением церкви жизнь в поселке тяготела к магазину. В поселке было непривычно тихо. Посредине разъезженной вдрызг единственной мощеной улицы лежала громадная, волчьей масти, псина с оскаленной мордой. В боку у собаки торчал здоровенный четырехгранный гвоздь-костыль. Видимо, пес умер не сразу, а пытался дотянуться до гвоздя зубами, выгрызть его, потому что черные десны были в крови. Костя, увидев гвоздь, поцокал языком, присел на корточки, но вытаскивать его не стал.
У открытой двери магазина как попало, вповалку валялись местные жители. Одни мужики, что характерно. Я сначала было принял их за пьяных, но потом понял, что ошибся. Не могли местные мужики вот так собраться все вместе, дружно нажраться и попадать прямо у дверей магазина. Не в деревенских это правилах. Для душевной выпивки имеются другие, уютные места, баньки, амбары, в конце концов, просто завалинки. Кроме того, в любом селе найдется какой-нибудь старый бобыль, который рад-радешенек приютить компанию земляков с выпивкой и бесконечными разговорами.
В одном из домов колыхнулась занавеска на окне, мелькнуло старушечье лицо и снова пропало. Неожиданно на весь поселок в голос пронзительно и страшно завыли бабы и собаки.
Тут Костя заорал «Ложись», что-то лязгнуло, и кривая блестящая железка – обломок деревенских вил, – нервно гудя, отскочила от чего-то и с глухим стуком воткнулась в телеграфный столб.
