Я от кого-то слышал, что эти самые аймы были самостоятельными существами, хотя и находились с бардами в каком-то странном симбиозе. Не знаю, была ли разлука с Авдеем наказанием для его аймы, но последняя обладала собственным характером и волей, так что ее надо было еще уговорить вернуться к своему бывшему барду. Временно или навсегда – тоже было неясно. Если учесть, что в данном случае Авдею полагалась только половинка аймы, то логично было предполагать, что где-то существует и вторая половинка. Но, видимо, руководство полагало, что в таком пустяковом деле, как упокоение злого железа в провинциальном российском городке, достаточно и полуаймы, а посему о второй полуайме мне ничего не сообщили. Не сочли нужным.
Такая вот дипломатия. Ну что ж, я, в конце-то концов, сам вызвался, никто не неволил.
Полуайму репрессированного барда Авдея звали Лютой, и проживала она в той самой вариации или ипостаси, в которую избранные жители Земли, согласно преданиям, попадали через Полые Холмы, да еще во снах. Короче говоря, в человеческом понимании Люта была эльфийкой, как ни банально это звучит.
Про эльфов много чего написано, кроме правды. Всей правды и я не знаю, а фантазировать как-то не хочется, и без меня фантазеров хватает. Только вот что некоторые эльфы, а именно те самые аймы, являются человеческими симбионтами – это, знаете ли, и для меня было новостью.
Аймы, в отличие от прочих существ, свободно перемещаются между мирами, когда хотят. Будучи всего-навсего человеком, рожденным, так сказать, ходить, бегать, ну, может быть, иногда невысоко подпрыгивать, сам я на поиски Люты отправиться не мог, поэтому пришлось-таки идти на поклон к начальнику транспортного отдела барду-классику Науму-Александеру. Бард-классик, надо сказать, меня недолюбливал, как, впрочем, и я его, но до встречи снизошел.
– Ах, Люта! – задумчиво сказал среброкудрый бард-классик и задумчиво подергал себя за изысканную бородку. – Да уж, не повезло девочке! А жаль ее, при другом барде могла бы быть полной аймой, а при этом Авдее…
– В каком смысле не повезло? – вежливо спросил я, чтобы что-то сказать.
– А во всех! Предупреждали же девочку, что этот Авдей, так сказать… В общем, он ей не пара. Он, что называется, упертый. Для него айма – только инструмент, он к гитаре своей лучше относился, чем к айме. Пошла бы эта Люта ко мне младшей аймой – ах, сколько прекрасных тропинок мы открыли бы людям, сколько неизведанных путей, сколько светлых далей… Так нет же, приклеилась к своему демиургу самодеятельному и слушать ничего не хотела. А он ее еще и искалечил, да не только ее, а еще одну…
Тут бард-классик спохватился, что сболтнул лишнее, и поспешно заключил:
– Теперь вот одна-одинешенька горе мыкает. Нет, порядочные люди так не поступают. Лично у меня, – Наум-Александер приосанился, – тоже две аймы, старшая и младшая, но я не пытаюсь слепить из них одну, чтобы потом, так сказать, разорвать и выбросить. Нет, я прекрасно уживаюсь с обеими, и все, представьте себе, довольны.
Я впервые слышал, что айм у барда может быть несколько, это сильно смахивало на тривиальное многоженство, но ничего не сказал – еще обидится господин классик, чего доброго. Да и многоженство, в конце концов, просто вопрос вкуса и темперамента. Или тщеславия.
Господина Наума-Александера, однако, не нужно было провоцировать на откровенность, классики – они такие, они по природе своей откровенны, чего совершенно не стесняются. Тем более что классик выглядел очень довольным собой, словно сообщил мне нечто чрезвычайно важное, секретное, при этом не нарушив никаких правил. Бард задумчиво погладил деку старинной семиструнной гитары, мудро вздохнул и позвал:
– Генда! Деточка, иди сюда! – И пояснил: – Моя младшая айма, Гендочка, не правда ли, она восхитительна?
Откуда-то из боковой двери – может быть, там у него был служебный альков – появилась молодая, очень привлекательная брюнеточка. К описанию ее самым лучшим образом подходило слово «пухлявая», в хорошем, разумеется, смысле. Именно такие пухлявые, жизнерадостные юные дамочки больше всего радуют душу и плоть стареющих бардов-классиков, мне это стало почему-то сразу же ясно. Одновременно мне стало немного грустно, словно классик меня обманул. Вот она какая, младшая айма классика, номенклатурного барда, впавшего в легкий творческий маразм! Пухленькая, глупенькая и, конечно же, вся-вся в ямочках.
– Гендочка у меня из муз, – с нескрываемой гордостью сообщил среброкудрый классик. – Эльфийки, знаете ли, капризны, своенравны, их приходится уговаривать, кроме того, они, как бы это сказать… слишком худощавые, а на старости лет хочется чего-нибудь мягонького, нежного. Человеческие женщины, увы, недолговечны, а это так печально… Вы со мной согласны, молодой человек?
Мне было совершенно все равно, поэтому я сказал, что, разумеется, согласен. Гендочка сладко улыбнулась всем телом, продемонстрировав большинство своих ямочек, правда, не все. Кое-какая одежда на ней все-таки имелась.
– Гендочка, – обратился к музе господин Наум-Александер, – ты не знаешь, как найти бедную Люту?
