– Кто вы? – спросила Пия, хотя сразу узнала лицо девушки. Дочь Ханны Херцманн из упрямицы на фотографии, висящей в кабинете ее матери, превратилась в молодую взрослую женщину. У нее был такой вид, что казалось, будто она плакала. Размытая подводка для глаз оставила на ее щеках черные пятна. Была ли она уже в курсе произошедшего?
– А кто
Она не была похожа на свою мать. С серыми глазами и пепельно-светлыми волосами она казалась бесцветной. В ее лице отсутствовала какая-либо гармония: подбородок был слишком острым, нос – слишком длинным, а брови – слишком широкими. Единственным, что заслуживало внимания на ее лице, был рот с очень полными губами и великолепными белоснежными зубами – несомненно, результат многолетнего применения брекетов.
– Я Пия Кирххоф из уголовной полиции Хофхайма. Это мой шеф, главный комиссар уголовной полиции Боденштайн. А вы Майке Херцманн?
Молодая женщина кивнула, скорчила гримасу и почесала плечо. Ее руки, которые были едва ли толще, чем у двенадцатилетнего ребенка, сильно покраснели и были покрыты волдырями. Вероятно, она страдала нейродермитом.
– Вы живете здесь?
– Нет, я приехала сюда только на лето. – Пока она говорила, ее глаза следили за сотрудниками службы обеспечения сохранности следов, которые перемещались по дому. – Так что здесь произошло?
– С вашей мамой случилось… – начала Пия.
– Что? – Майке Херцманн посмотрела на нее. – Она умерла?
На какое-то мгновение Пия была шокирована бесчувственной, равнодушной холодностью, с которой она так неожиданно задала этот лаконичный вопрос.
– Нет, она жива, – ответил Боденштайн. – На нее напали и изнасиловали.
– Это должно было произойти. – Взгляд молодой женщины был твердым, как гранит. Она пренебрежительно фыркнула. – Зная, как моя мать в течение всей своей жизни меняла мужчин, я этому не удивляюсь.
Леония Вергес раздраженно посмотрела на часы. Она уже полчаса ждала Ханну Херцманн. Неужели та не могла прислать короткую эсэмэс и сообщить, что опаздывает? Этого дня они ждали уже несколько недель, а она сама – месяцы, если не годы.
Когда Леония тогда, двенадцать лет назад, в психиатрической клинике в Эльтвилле познакомилась со своей пациенткой Михаэлой, она не имела представления, какой огромной проблемой станет эта женщина. Она начала работать с психически нездоровыми людьми вскоре после окончания учебы, но до сих пор ей не встречался ни один пациент с такой необычной картиной заболевания. Михаэла большую часть своей жизни провела в психиатрических клиниках с неопределенными диагнозами – от шизофрении, расстройства личности и аутоагрессивного невротического характера до аутизма. Десятки лет женщину лечили сильнейшими психотропными препаратами, не установив при этом истинную причину ее патологического поведения и возникающих обострений.
Из многочисленных бесед Леония по крупицам узнавала, что происходило с Михаэлой. Ее терпение было подвергнуто тяжелому испытанию, потому что женщина, как ей показалось, не обладала продолжительной памятью. Часто ей представлялось, что перед ней сидит совершенно другой человек, который по-другому себя вел, иначе говорил и не помнил, о чем они беседовали на последнем терапевтическом сеансе. Не раз Леония была близка к тому, чтобы прервать или вовсе прекратить лечение, но потом она поняла, что в действительности происходило с ее сложной пациенткой: «я» Михаэлы состояло из множества различных составляющих личности, которые существовали независимо друг от друга. Если одна составляющая контролировала ее сознание, то другие полностью уходили на задний план и ничего не знали друг о друге.
Михаэла сама была в полном шоке от диагноза Леонии, отреагировала на него достаточно враждебно, но у Леонии не оставалось никаких сомнений. По системе классификации Американской ассоциации психиатров DSM-IV[20] картина ее заболевания относилась к тяжелейшей форме диссоциации. Михаэла страдала множественным расстройством личности, которое также обозначалось как диссоциативное расстройство идентичности.
