Злые духи полностью

– Вчера у нас была m-me Задонко и что-то сказала маме – ты знаешь, какая Задонко сплетница, – неохотно говорит Аня, поправляя у зеркала бандо своих темных волос, пышно лежащих по сторонам ее высокого белого лба.

– Что же она сказала?

– Меня это не касается, отец, это – твое дело… я прошу тебя только успокоить маму.

– Как же, не зная дела…

– Отец, ты знаешь.

– Да что это, наконец, за фокусы! – топает он ногой. – Чего ты ломаешься? Говори толком!

Аня поворачивает к нему свою лебединую шею.

– Не заставляй меня говорить о том, что меня очень тяготит, папа.

– Слушай, Анна, – вспыхивает Роман Филиппович, – ты забрала слишком много воли… Если я был всегда снисходителен к тебе, еще не значит, что ты можешь делать мне дерзкие намеки.

Аня молча двинулась к двери.

– Стой! Я, наконец, хочу знать правду! – закричал он нервно.

– Прости, отец, я не понимаю, почему ты непременно хочешь этого разговора? Нам будет обоим неприятно и тяжело. – И она снова поворачивается уйти.

– Стой! Я тебя спрашиваю, на каком основании ты, моя дочь, позволяешь себе делать указания, как я должен поступать, и намекать на то, что тебя не касается?

– Ты сам дал мне это право.

– Я?

– Да, ты. Ты всегда говорил нам, что между детьми и родителями никогда не должно быть тайн и недомолвок, что все должны быть откровенны…

– Да, дети должны быть откровенны.

– А родители – нет?

– Есть много вещей, которых, вы, по молодости лет, не можете понять и даже не должны понимать, особенно девушки.

– Я бы была рада не понимать многого, – со вздохом говорит Аня, – но ты сам, отец, так старательно объяснял мне грязь жизни, ты мне рассказывал много того, чего бы я не хотела знать, давал читать книги, которые, рисуя грязь, пользы не приносят.

– Нет, знание жизни приносит пользу. В наш век девушка должна знать жизнь. Ты и без меня прекрасно знала, что детей не ангелы приносят.

– Это-то я знала, но зачем мне было это знать в какой-то… ну… «игривой» форме. Ты, не стесняясь моим присутствием, говорил со своими товарищами разные двусмысленности, давая им право говорить мне их; зачем мне было знать вещи, о которых, может быть, не знает и мама… На меня это не производит впечатления, а Оля и Лида иногда слушают тебя во все уши, а ты не стесняешься и перед ними. Почем ты знаешь, может быть, твои слова возбудят в них нездоровое любопытство?

– Дочь моя! Вы идете по стопам мамаши, вы делаете отличные успехи в педагогике, – сказал он насмешливо.

Аня нахмурила свои густые брови.

– Тебе не стыдно, отец? – вдруг спросила она.

Он вскочил.

– Это из рук вон, наконец! Я запрещаю тебе впутываться в мои дела! Я запрещаю делать мне замечания… Ты – не судья мне, дети – не судьи своим родителям! Ничего не понимая, судить нельзя! Слышишь! Кто может осудить человека, который не знал молодости, который всю жизнь отдавал семье. Закрывал глаза на все соблазны, душил в себе чувства во имя долга. Человек всю, всю свою молодость провел в заботах о куске хлеба для этой семьи, когда ни одна минута не принадлежала ему; он терял личность, терял свое «я»; тупел между самоваром, счетом из лавки и грязными пеленками… Может этот человек наконец сказать: «Теперь я хочу жить! Дайте мне глотнуть воздуха! Отдайте мне мою личность, мое „я“!»? Неужели я должен отказаться от всего, чем красна жизнь? От света, от чистого вольного воздуха, от аромата цветов, когда все кругом живет…

– Папа, тебе сорок восемь лет…

Он ударил кулаком по столу.

– Скажи, пожалуйста, что важнее – душа и наружность в человеке или его метрическое свидетельство?..

Кто же даст мне мои лета? Да я моложе в десять раз этих ваших «молодых людей», ваших поклонников; лысых, изжившихся, изверившихся… Отчего, если я женился рано и дети мои уже выросли, я должен отказаться от жизни? Вы желаете жить – я, я даю вам эту возможность, даю вам без забот учиться, развиваться, веселиться… Как вы смеете вмешиваться в мою жизнь?

– А мама?

– Мама! Что же ты не видишь, что мать твоя никогда не хотела быть женщиной? А теперь в сорок три года и подавно…

– Отец, Кантурская была годом старше мамы…

– Еще Кантурскую приплели! – вдруг смутился он. – Ну, допустим, что это была бы правда. Я не справлялся с ее метрикой, а ты сама могла видеть, что твоя мама выглядит старухой в сравнении с Кантурской.

– Мама не заботится о своей наружности, не подкрашивается, не делает дорогих туалетов.

– Да какое мне дело, что делает женщина, чтобы быть красивой и изящной!..

Твоя мать никогда не была женщиной. Она с каким-то упорством и в молодости одевалась как можно безобразнее, желая показать всем, что она выше этих «женских слабостей». Милая моя, все мужчины будут говорить комплименты твоему уму, а любовь понесут другой – той, которая изящнее, которая более «женщина».

– Да, ты говорил один раз, что идеал женщины это Фрина и Аспазия.

– Да – идеал! Что ты от меня хочешь, наконец?

– Я просила бы тебя не развивать этой идеи, как прошлый раз, при Оле и Лиде… Они и так говорят такие вещи, что мне становится страшно за них.

– Значит, я перед своими взрослыми дочерьми должен говорить сентенциями из нравоучительных книжек для юношества?