Злые духи полностью

– Да уж лучше бы…

– Великолепно! Значит, я должен был давать вам читать «Розовую библиотеку», скрывать или искажать правду жизни, внушать моим дочерям, что идеал и назначение девушки выйти замуж за солидного молодого человека – служащего начальником отделения, лучшее блаженство – детки, говорящие по-французски, кружок приличных знакомых… обстановочка… винт по тысячной? Скажи – это твой идеал? Этого ты хочешь для себя и твоих сестер?

– Отец, я не могу спорить с тобой: ты адвокат. Где же мне переговорить тебя, хотя бы я и считала себя правой, когда умеешь уверить двенадцать присяжных, что черное – бело и наоборот… Прекратим этот разговор.

– Манера твоей матери! Когда нечего возразить, говорят: прекратим этот разговор! И с каким видом оскорбленного достоинства это говорится! Ну, довольно. Я и так слишком долго слушал твои замечания и причитания!

Роман Филиппович опять заходил по комнате.

Аня сидит в креслах у постели матери с книгой в руках, но она не читает. Она глубоко задумалась. Лампа под зеленым абажуром освещает только нижнюю часть ее лица. Губы ее крепко сжаты – она думает.

Отец, конечно, успокоит мать, оправдается… выпутается… и мать опять поверит, и опять она будет его любить по-прежнему, и по-прежнему будет счастлива. А она, Аня, будет ли она опять покойна и счастлива? Нет.

Она любит отца, но уважение к нему исчезло, и ей это тяжело и больно.

Неужели все мужья таковы?

По рассказам отца, во всех знакомых семьях или муж обманывает жену, или жена мужа. Стоит выходить замуж!

Аня редко мечтала, но если мечтала, то не о себе. Лучшей мечтой ее было – идеальная жизнь всей семьи: сестры замужем за хорошими людьми, брат Петр окончил университет – защищает диссертацию, отец остепенился, Костик поправился… Мама – нет пусть мама остается таким же ребенком, только немножко поласковей, – Аня нянчит, воспитывает, учит всех своих многочисленных племянников – все около нее, счастливые, дружные, довольные – нет ни лжи, ни обмана, ни притворства… Она, Аня, не выйдет замуж, зачем? И так будет хорошо…

А вдруг влюбишься… «охватит страсть», как говорят? Глупости, какая такая страсть – просто одно распущенное воображение, и больше ничего.

Яркие полные губы Ани презрительно улыбаются.

– Можно к тебе, Варя? – И Роман Филиппович отворяет дверь в комнату жены.

– Входи, – слабо откликнулась Варвара Семеновна.

– Ты простудилась, Варя? – заботливо спрашивает Роман Филиппович, подходя к постели жены.

Аня не слышит дальнейшего разговора – она быстро выходит из комнаты.

В столовой стол уже накрыт.

Аня ходит по столовой и смотрит на часы: уже десять минут седьмого, дети сейчас влетят и подымут крик, надо велеть подавать, потому что неизвестно, сколько времени потребуется на объяснение матери с отцом, а дети голодны. Она звонит и велит подавать.

– А где же предки? – спрашивает Петя, первый влетая в столовую.

– Мама нездорова… папа сидит у нее – он будет обедать потом.

– Что – фатеру влетело? – смеясь, спрашивает Петя.

Аня чуть не роняет разливательную ложку.

– Что ты говоришь?

– Ну, ну, не смотри ты на меня с таким ужасом: точно я не знаю! Я все знаю. Ведь он теперь не стесняется – вчера в балете сидел с нею в ложе. Красивая, шельма!

– С кем? Что ты болтаешь?

– Да с испанкой Гуарра! Какие корзинищи он ей подносит, да еще…

– Я тебя попрошу замолчать, не смей говорить при сестрах, – дрожащим голосом говорит Аня, не смотря на входящих сестер.

– Пиши, пиши, Котик… «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и…»

– Скажи, Аня, правда, что говорила Марина кухарке, что… папа кутит?

– Я не знаю, что говорила Марина, – строго замечает Аня, – стыдно подслушивать разговоры прислуги – «вольно и плавно мчит сквозь леса и горы…» – написал?

Голос Ани слегка вздрагивает.

– Как он кутит – водку пьет?

– Какие ты говоришь глупости, – никогда папа не кутит… – «полные воды свои». Точка.

Она сидит спокойно, облокотившись на спинку стула.

Она старается казаться спокойной не одному Котику, а всем: матери, сестрам, брату, а между тем сердце ее сжимается и жилы бьются в висках, ходит она в постоянном страхе вот уже больше недели.

Началось то с месяц тому назад, вскоре после болезни матери. В кабинете отца она услыхала дребезжащий старческий голос, упрекавший в чем-то отца.

Она в это время собиралась куда-то, одевала галоши в передней.

Из кабинета вышел маленький сгорбленный старичок.

– Вы уж как хотите, г-н Травич, а деньги потрудитесь возвратить к завтрему. Дело не мое – сиротское-с. Я опекун и отвечаю. Коли завтра вечером не доставите все полностью, вы уж меня извините – я в совет-с присяжных поверенных… имею честь кланяться!

Старичок вышел. Роман Филиппович сам запер за ним дверь.

Аня поразилась бледности отца.

– Кто это, папа?

– Тебе какое дело – обыкновенные капризы клиентов. – И он ушел в кабинет, хлопнув дверью.

На другой день старичок был опять, но ушел веселый и довольный, пожимая руку Роману Филипповичу.

С этого дня Аня стала замечать, что отец делался все нервнее, раздражительнее, озабоченнее. Он словно махнул на все рукой, почти никогда не бывал дома, а последнее время и не ночевал.