Злые духи полностью

– Bêtiss![49] Ах, как мне обидно, что вы такая неразвитая! – обращается дама в киримоне к Жене, – я вам расскажу мою жизнь. Моя жизнь – роман, и вы поймете, что я родилась быть жрицей любви… но я – жертва родительского и супружеского гнета…

Женя тоскливо поводит глазами по сторонам, а дама в киримоне говорит, говорит, говорит.

– Полина Семеновна, мне пора, – поднимается блондинка.

– Ах, идем, идем, Nadine.

– Pas du tout intéressante[50], – говорит девица, выходя на лестницу и брезгливо вытирая руку, которую пожала Женя.

– Vous avez raison! Какая-то тупица! И вот к таким-то идут мужчины мимо чутких, умных, талантливых женщин! Скоты!

А Женя, проводив гостей, несколько минут стоит неподвижно и потом, тряхнув головой, говорит:

– Ну, Марфуша, видала я всяких! И тех, которые книжки божественные раздают, и тех, которые советуют машинку швейную купить… Но таких… прости господи, еще не видела!

Поет нежный, удивительно задушевный голосок моей воспитанницы Нади.

Я сижу на террасе. Вокруг меня тихая лунная ночь. Передо мной в этом лунном свете блестят вершины гор, чернеет лес по скатам, и заснул маленький старинный городок.

Наш садик, полный цветов, ласково прижался к старинной стене готической церкви.

Сказкой покрыла ночь землю – сказкой казалась мне моя жизнь.

До этого времени эта жизнь была такой серенькой, монотонной.

Безотрадное детство в стенах института, а потом труд.

Работать, чтобы жить, и жить, чтобы работать.

Сначала я куда-то рвалась, о чем-то мечтала, а потом… Вечные заботы о куске хлеба, беганье по урокам, копеечные расчеты, «домашние обеды» и меблированные комнаты. Сначала я привязывалась к своим ученикам, порывалась «отдать им всю душу», – но потом увидела, что душа моя им не нужна, да и трудно отдавать ее четырем ученикам по часу в день.

Я не красива, т. е. я, пожалуй, не хуже многих «умеющих делать себя красивыми», но я никогда этого не умела и не решалась чем-нибудь украсить себя.

Мои попытки в этом роде всегда были неудачны.

Я пробовала завиться, повязать ленточку, но сейчас же пугалась – я казалась сама себе «смешной».

Я дошла до самого «больного» в моей жизни.

Я всегда больше всего боялась быть «смешной». Этот страх у меня переходил иногда в панический ужас.

Товарки мои в институте считали меня гордой и скрытной. Они не понимали, что я готова была бы всем сердцем привязаться к ним – открыть им всю душу – но… я боялась, что надо мной «могут посмеяться»!

Если мужчина начинал обращать на меня внимание, я оскорблялась, всегда подозревая, что надо мной «хотят посмеяться».

Всегда, везде старалась я стушевываться, быть незаметной, всегда молчала, чтобы «не дать повода посмеяться надо мной». А годы шли. Я стала старой девой, и это угнетало меня. Не потому, что я хотела замужества, любви, детей – нет. Я боялась самой клички.

«Старая дева» – существо сентиментальное, восторженное, влюбляющееся во всех встречных – существо, «над которым смеются».

Я стала еще сдержаннее, выработала себе какую-то маску спокойствия, гордости, холодности.

Но и тут я не была спокойна.

А не имею ли я вида манекена? Не «смешна» ли я?

Зеркало мне показывало высокую, стройную девушку, казавшуюся гораздо моложе свои тридцати двух лет, с густыми темными волосами и серыми печальными глазами.

Ах, эти глаза и эти волосы – они были моей мукой!

Они были слишком хороши – и я боялась, чтобы люди не подумали, что я горжусь ими, что я выставляю их на вид, что я кокетничаю!

Волосы еще можно было пригладить, заплести в тугую косу и свернуть на затылке… а глаза? Куда их денешь? Надеть очки – неприятно, у меня зрение хорошее.

Однажды кто-то похвалил мои глаза.

– Ах, нет, – смутилась я, – они у меня часто болят.

Потом, идя домой, я уже мучилась тем, что мою глупую фразу могли счесть за наивничанье, за кокетство, и там – откуда я сейчас ушла – все надо мной «смеются».

Но в эту ночь на террасе я об этом не думала – я была так счастлива.

Счастлива вот уже целый месяц…

Весной я получила приглашение от Софьи Ивановны Титовой сопровождать за границу ее и ее внучку Надю.

Я когда-то готовила Надю в гимназию и до окончания курса была ее репетиторшей. Это, кажется, были единственные люди, которых я «менее» стеснялась.

«Вы, ангел мой, Варенька, уж не откажите мне, – говорила старушка, – совсем чужого человека брать не хочется, а не могу же я бегать с ней по горам, а она уперлась: хочу за границу – что я с ней могу сделать!»

Надя смеялась, прыгала кругом и твердила: «Да что тут говорить. Варенька едет, едет с нами!»

Я поехала с ними, как бы сдавшись на их просьбы, но в глубине души я чувствовала безумную радость.

Моя мечта, казавшаяся мне несбыточной, осуществлялась, сон сбывался наяву. Я увижу Италию и Швейцарию.

Я стала оттаивать.

Рядом с бурными восторгами Нади и удивленными «аханьями» бабушки – я не стеснялась скромно восхищаться.