Злые духи полностью

Ветер разогнал тучи, и они бежали, клубясь, с краями, освещенными скрытой где-то за ними луной.

Теперь ее лицо уже было видно ясно, с полуоткрытыми губами, с глазами, глядящими вверх.

Эти глаза светились почти экстазом.

Яков Семенович, как зачарованный, смотрел в это лицо – такое прекрасное при этом скользящем полусвете.

– Вы счастливы? – После долгого молчания спросил он слегка дрогнувшим голосом.

– Да, была. Но не так, как это принято понимать, – вдруг усмехнулась она, поворачивая голову к своему собеседнику.

– Я вижу, вы думаете, что я разлюбила мужа и ушла от него к другому, к любовнику? По традиции. Нет, Яков Семенович, вы ошибаетесь, я не ушла «к другому», а я пошла «за другим», и этот другой никогда не был моим любовником. Он меня даже никогда не любил, никогда не знал о моей любви к нему… Он умер.

– Умер! – воскликнул Вакшаков, словно просыпаясь. – Умер, а я думал… – Он остановился и мучительно покраснел.

– Я понимаю, что вы думали, – насмешливо сказала она. – Вы думали, что Арсений Михайлович? Да многие это думают… Нет, нас с ним свело общее горе. Я познакомилась с ним при очень мрачных обстоятельствах… Мы познакомились с ним на больничном дворе, на котором, за недостаточностью места в покойницкой, были рядами сложены трупы… И два дорогие нам трупа лежали рядом… В последнюю минуту мальчик так крепко прильнул к убитому товарищу, что штык, проткнувший его тоненькую белую шею, вонзился в уже мертвое тело того, кого я любила.

Она вздрогнула и закрыла лицо руками.

– Это были страшная ночь, страшный день, – снова заговорила она глухим голосом. – Мы оба бросились к этим двум трупам. Я рыдала, стараясь стереть засохшую кровь из раны на лбу того, кого я любила, он, без слез, тихонько целовал посиневшие губы и разглаживал слипшиеся белокурые волосы… и когда, когда нам нужно было уходить, мы обнялись и зарыдали вместе.

Вера опять опустила голову на руки, вся освещенная луной, наконец кончившей борьбу с закрывавшими ее тучами.

С этого вечера Яков Семенович перестал бороться со своим чувством к Вере. Он теперь почти все время проводил с нею, совершенно забросив свою диссертацию. Его охватывала какая-то лихорадка страсти, когда Вера была весела, но эта лихорадка сменялась нежным обожанием в минуты ее задумчивости и грусти.

Он иногда не мог отвести от нее очарованных глаз.

Он завидовал Шахотину, завидовал, видя с какой преданностью, заботливостью она следит за каждым его движением, как старается предупредить все желания больного.

С ним, Яковом Семеновичем, она стала еще приветливее после их разговора. Гуляя с ним, она, уже не стесняясь, говорила о прошлом.

– Вы удивляетесь, что я пошла за этим человеком, закрыв глаза, бросив и мужа, и ребенка? Вы его не знали. За ним все шли так, не я одна! Шли рабочие, студенты, пошел и Алеша – сын Арсения Михайловича, он тоже забыл все! И принципы, привитые ему воспитанием, жизнь полную роскоши, и обожаемого отца. Он обожал отца… Если бы вы читали письмо, которым он прощался с ним, уходя из дома. Уходя на лишения и скитания, зная, что в конце концов ему грозит гибель.

И я шла так же. Что я его любила, я сообразила потом, когда уже пошла за ним… Он меня не звал, даже отговаривал. «Вы, женщины, пасуете в самую нужную минуту или выскакиваете раньше времени!» – вот что я слышала от него.

– Как вы его любите! – иногда с горечью вырывалось у Вакшакова.

– Любила, Яков Семенович, – я люблю только память о нем, мертвых нельзя любить.

Вера уезжала на несколько дней к мужу за паспортом.

Эти несколько дней показались ему бесконечными.

Он провел их в обществе Шахотина.

Ему хотелось оставаться тут, в этих комнатах, где все было полно ею, с человеком, с которым он мог говорить о ней.

И он говорил о ней, иногда долго и с увлечением, ходя взад и вперед по террасе, не замечая не то печального, не то иронического взгляда огромных темных глаз больного.

– Вера, этот человек любит вас!

Вера слегка вздрагивает.

Она стоит у окна, в руках у нее белые хризантемы, которые она ставит в высокие хрустальные вазы.

Окно, открытое в сад, уже разубранный в осенние красно-желтые цвета, составляет воздушный, нежный фон ее стройной фигуре в белом платье. Луч солнца ярко золотит ее русые волосы, часть корсажа и, разделенный переплетом рамы, двойным пыльным лучом тянется по комнате.

– Этот человек любит вас, – опять повторил Шахотин, пристально смотря на ее склоненную к цветам голову.

– Я это знаю… он мне сказал это, – говорит она нетерпеливо.

– Что же вы ему ответите?

– Ах, боже мой, конечно, ничего!

– Он хороший человек, Вера.

– Опять! Опять вы меня сватаете? – раздраженно произносит она.

– Как это опять? – спрашивает он, слегка усмехаясь.

– Вы вечно меня сватаете. Вспомните Юркина, Полибина, Ванса.

– Все это были ваши «поклонники». Этот же любит вас – любит серьезно; я вам это опять говорю.

– А вы помните, что я вам тогда отвечала, Арсений Михайлович? – вдруг подняла она голову, пристально смотря на него и опустя руку, державшую цветы.

– Я думал, Вера, что этот нелепый каприз уже забыт вами.