Злые духи полностью

– Я вас не понимаю.

– Мы-с подъезжаем. Если позволите мне продолжить в другой раз этот разговор-с, то буду весьма польщен вашим доверием. Льщу себя надеждой, что могу, может быть, служить вам добрым советом-с.

Говоря эти слова, полковник ловко выскочил из остановившихся санок и помог Варе выйти у ворот.

Конюшня полковника помещалась на одной из улиц, прилегающих к беговому ипподрому, и содержалась образцово, даже роскошно.

Стронич ввел Варю в длинный флигель, ярко освещенный висящими с потолка лампами.

По обе стороны были устроены широкие стойла, выкрашенные белой краской.

Стойла блестели, блестели крупы лошадей, казалось, блестела солома на асфальтовом полу.

Конюшня заканчивалась как бы небольшим салоном с низкими диванами, обитыми красным трипом.

Конюхи в одинаковых куртках солдатского сукна с зелеными воротниками вскочили и вытянулись.

– Его сиятельство уже здесь, в конюшне, – доложил один из них.

– Вы меня извините, Варвара Анисимовна, – щелкнул шпорами полковник. – Будьте добры присесть на диван, сейчас буду к вашим услугам. Дела-с! Позовите сюда наездника Моисеенко, – сказал полковник конюху.

Варя села на красный диванчик и стала машинально смотреть в большое зеркало, отражавшее перспективу конюшни, с блестящими крупами лошадей в белых стойлах и электрическими лампочками, висящими с потолка.

Она видела группу людей: полковника, господина с седыми усами, в пальто с бобровым воротником, другого господина в цилиндре и старика в путейской форме.

Эта группа приближалась и остановилась у стойла буланых коней.

До Вари доносились голоса.

Они говорили громко и оживленно, но Варе казалось, что голоса эти доносятся из зеркала.

«Отражение! И все для меня отражения, а не жизнь, – думала она. – Синематограф, вот вижу все это в зеркале, а вправду никого нет: ни инженера, ни князя, ни лошадей… Вон идет к ним еще человек, очевидно наездник Моисеенко, за которым посылали… и его нет…»

Вдруг Варя вскочила, глаза ее широко открылись, и она уставилась в зеркало, смотря на фигуру человека, одетого в шведскую куртку и высокие сапоги, медленно, ленивой легкой походкой подходившего к ожидающей его группе.

Подойдя, он снял фуражку и снова надел ее.

Варя как-то метнулась в сторону, словно желая уйти из плоскости зеркала.

Она осмотрелась и увидала в углу красную триповую портьеру, подошла и откинула ее.

За портьерой оказался вход в сарай. Сарай был заставлен экипажами и слабо освещен одной лампочкой. В полусвете перед Варей виднелись кузовы экипажей, закрытые чехлами, торчали оглобли, по стенам, словно трофеи, висели оголовки и паутина сбруй.

Варя остановилась, ища выхода, лицо ее пылало, сердце колотилось, и злая гримаса кривила ее полные губы.

Она, постояв, подошла к широким дверям сарая и толкнула их. Дверь подалась и, тихо заскрипев, отворилась. Варя вышла во двор и поспешно по талому снегу пошла к воротам.

Она шла быстро, кутая лицо в меховое боа.

Ветер дул ей навстречу, и она низко нагнула голову. На панели стояла вода от талого снега.

Варя шла быстро вдоль забора бегового ипподрома.

Кругом было пустынно. Кирпичные здания военных складов кое-где у фонарей краснели пятнами, и резко выступали на них белые линии карнизов. Слева, с невидимой в темноте неба башни Царскосельского вокзала, смотрели, словно глаза совы, освещенные циферблаты часов.

Услыхав за собой тяжелые спешные шаги, Варя испуганно остановилась. Прошел какой-то солдат, неся узел.

«Глупо! Ах, как глупо!» – почти вслух произнесла она, сразу успокоившись.

Она почувствовала, что ей жарко, и откинула мех от лица.

«Глупо. Гадко и глупо. А впрочем, не все ли равно, – думала она. – Почему я испугалась? Почему это тоже не тень, не отражение, такое же ненужное, случайное? Стоило волноваться, убегать? Идти теперь по грязной улице, промочить ноги. Стоит ли все это насморка?

Да и вообще, стоит ли все чего-нибудь?»

Она пересекла площадь у вокзала и, повернув на Введенский канал, замедлила шаги.

«Вот прыжок через перила, в эту мутную, черную воду… Вода вонючая, густая от стоков из Обуховской больницы… Отчего же я не прыгаю? Отчего же я не „отойду“ каким-нибудь другим способом, если грязная вода меня пугает?»

Она задумалась, остановилась и даже облокотилась на перила.

Лед на канале протаял кое-где, и фонари длинными, гофрированными лентами вытягивались в глубине этих проталин, наполненных словно не водой, а черным лаком.

«А если сон виденья посетят?»

Она криво улыбнулась, отходя от перил.

«А может быть, это просто животный страх предсмертного страха? Смерть ужасна – говорит мой дядюшка».

Мысли ее перенеслись на полковника.

«Какой совет он собирается мне дать? Пусть даст. Может быть, и вправду что-нибудь посоветует.

Полковник – мертвый, я – мертвая: мертвец мертвеца поймет скорей даже, чем живой живого. Живые все разные, а мертвецы одинаковые».

И она ускорила шаги.

Особняк тетушки Клавдии Андреевны был блестяще освещен, и даже подъезд был обтянут полосатым тиком.