Ахмед леденеет, превращается в мертвеца со стеклянными глазами и висящими по обеим сторонам тела руками. Цветастый байковый халат смотрится на нем так же неуместно, как миниатюрные стринги на богомоле. Старик является какой-то странной смесью Хоттабыча и покрытой слоем быта домохозяйки.
– Спокойно, Соловка, спокойно! – Ахмед выставляет вперед сухие костлявые руки в попытке защититься и показать свою беззащитность одновременно.
Его новый протеже едва дышит.
Соловей не думает о том, что будет, если нож полетит вперед. Он не представляет, как тот вопьется в чужую жилистую плоть и как по кухне разольется кровь, будто кто-то забыл выключить кран в ванной. Не прикидывает последствия, ведь они существуют только для тех, кто живет по законам. Соловей же не живет даже по понятиям.
Его не волнуют человеческие тюрьмы, полиция, наказания. Все, что волнует Соловья, это тот факт, что его долгие столетия уже совсем ничего не волнует.
– Так, положи нож, – спокойно просит Ахмед. – Просто положи нож.
– Принимаешь меня за ребенка? – Губы едва разделяются, чтобы произнести эти слова.
– За человека.
Соловей знает, что за его спиной собралась толпа зевак. Каждый из них старается не шевелиться, но их выдает чуть учащенное от страха дыхание. Кто-нибудь вот-вот решится кинуться на него со спины и попробовать отобрать оружие, и если Соловей ничего не предпримет, это только вопрос времени.
Конечно, он меток. Если бы кто-нибудь сейчас достал мишень для игры в дартс, то это было бы в «яблочко». Только вот все обитатели двадцать первой квартиры уверены, что бросок – лишь выброс злости и раздражения.
Секунды, когда рукоятка вибрирует из стороны в сторону, кажутся окружающим вечностью. Ахмед и мальчишка в немом испуге переводят взгляд с ножа на Соловья. У мальчишки в глазах стыдливые слезы.
Словно разъяренный медведь, Соловей врывается в прихожую, по привычке хватает с крючка куртку и исчезает на лестничной площадке. Пять этажей – достаточное расстояние, чтобы привести мысли в порядок, даже если ты несешься с такой скоростью, будто тебя, простите за каламбур, черти гонят.
Что с ним стало? Откуда в нем эта слабость? Неужели это все оттого, что он младший в семье? Даже столетия спустя все равно он маленький маменькин сыночек, который не может нормально вогнать нож под ребра.
Соловей толкает входную дверь в подъезд и чуть не сбивает с ног женщину с коляской, испуганно отшатнувшуюся в сторону при виде него. Он ненавидит себя за то, что краем глаза проверяет, в порядке ли младенец. Кусок холодца: ни внутренней силы, ни безжалостности.
В голову приходит неожиданная мысль: а может, все началось с Веры? С ее открытой улыбки, вечно спутанных волос, с ее коленок, на которые можно было положить голову и спать до скончания веков, видя только хорошие сны. Он даже заметить не успел, как растаял, превратился в жалкий отголосок самого себя всемогущего. Внезапно все перестало иметь смысл, кроме этой простой сельской девушки, чью жизнь из-за своей природы он довольно быстро превратил, как она сама выражалась, в ад.
Да, точно, это она виновата. Если бы она не поехала тогда в Москву, то он ни за что бы не увязался следом, точно недавно вылупившийся утенок.
Он любил ее дом. Любил, как сильно там пахнет деревом и хвоей, и цветами, и клубникой в начале лета, и терпкими яблоками – в конце. Сейчас Вера как раз, наверное, собирает антоновку. Жмет густой сок с мякотью, закручивает его в банки и ровным рядом расставляет в подвале. Хотя, постойте, кто ж ей с крышками сейчас помогает?..
Если бы Соловей мог открутить себе голову за такие мысли, он бы это сделал.
Порой, как сейчас, его ноги начинают жить своей жизнью и несут, несут в сторону восходящего солнца – туда, где живут его братья и куда он хочет никогда не возвращаться.
– Пива дайте. – В крохотном районном магазинчике Соловей кидает девушке в платке тысячную купюру.
– И мне.
Рядом из ниоткуда вырастает девушка. Точнее, как вырастает – появляется, будто крохотный грибочек после дождя. Невысокая, полупрозрачная; со стороны кажется, будто и косточки у нее такие легкие и хрупкие, что цепной пес на раз-два перегрызет.
– Я тут, вообще-то, еще не закончил, – рычит через зубы Соловей.
Но девушка не обращает внимания ни на его внушительные размеры, ни на угрозу в голосе. Ее уверенность выводит из себя, потому что ни одно живое существо на этом свете еще никогда не смотрело на Соловья вот так: с пренебрежением, исподлобья.
Меньше всего он ожидает, что, когда выйдет из магазина, незнакомка двинет за ним следом. Она не пугает его, потому что он ничего не боится, но заставляет напрячь все свои органы чувств. От нее пахнет грязью, чем-то застарелым, прелым и гнилым, но это не запах ее тела. Скорее, мыслей и прошлого. Сверхчеловеческий слух улавливает едва слышимое клацанье зубов: больше похоже на нервную привычку, чем на то, что девушке холодно. И наконец он вновь видит ее перед собой, эту мелкую занозу в заднице.
– Меня Эвелина зовут. – Девчонка скачет перед ним туда-сюда, чтобы смотреть ему прямо в глаза. – Можно Эля.
