Со временем тело начинает рефлекторно реагировать на начало боя. Звенит гонг, толпа стихает, и ноги сами несут по площадке, выполняя движения крест-накрест, будто танцуя сиртаки. Полоз выглядит вполне расслабленным, даже не делает вид, что собирается атаковать первым. Ладно бы он при этом обернулся змием, но сражаться с его человеческой формой – прямое оскорбление. Эвелину это бесит, но она усилием воли не дает злости застлать себе глаза.
Ей нужно всего лишь проиграть этот бой, как она проигрывала сотни раз до этого.
Неожиданно она ощущает знакомый зуд на кончике языка. Не успевает проглотить слова, и они плевком выскакивают наружу:
– Тебя старшаˆя дочь подставила, чтобы сюда упечь, не правда ли?
Вопрос бьет хлеще пощечины. Вопреки ожиданиям по залу не проносится удивленный рокот, потому что говорит Эвелина негромко, так, чтобы только противник ее услышал.
Раздутые от мышц плечи едва заметно опускаются.
– Вот тебя людишки-то уже поди позабыли, а Хозяйку Медной Горы вечно будут помнить, – продолжает давить Эвелина.
Ей самой противно каждое слово, но такую уж судьбу она вынуждена проживать: не любя себя за то, какой была в прошлом, и ненавидя в настоящем. Наверное, в этом ее наказание за гордыню и себялюбие.
Полоз крепко сжимает руки в кулаки, и даже с такого расстояния Эвелина чувствует запах свежей крови от вонзившихся в ладони ногтей. Грудная клетка вздымается чуть чаще, и Эвелина с ужасом осознает, что разозлила бывшего царя.
Только назад поворачивать поздно. Состав на полном ходу несется в пропасть, а выпрыгнуть из вагона уже духу не хватит.
Хищный рев раздирает пространство на тысячи маленьких кусочков. Полоз несется на Эвелину, и по его перекошенному лицу ясно можно сказать, что он себя совершенно не контролирует. Змий настигает ее, как ночь настигает день на границе сумерек, как куница хватает цыплят в курятнике, как яблоко неизменно подчиняется притяжению. Вот он нависает над ней плакучей ивой и тянет свои ветви-руки, чтобы переломить хребет и уже никогда не слышать слов, которые острыми иглами искололи его сердце.
Еще мгновение назад она была там, а сейчас ее нет. И последнее, о чем она успевает подумать, это о том, что лучше бы она просто продолжала очаровывать чужих мужей.
Неровная дробь дождя успокаивает. Укутывает теплым одеялом, гладит по недавно подстриженным волосам и приговаривает: «Ты все сделал правильно, Глеб». Он же хочет вырваться из-под навязчивой опеки и, как раньше, будто назло матери, выйти на улицу босиком и без вязаной шапки.
Она когда-то заставляла его пить горячее молоко с медом, когда он простужался, хотя знала, как сильно он ненавидит молоко. И тем больше он злился на самого себя, что знал: отказать ей не сможет никогда.
Конечно, он по-своему любил мать, в этом нет сомнений, но больше, чем любил, он ее уважал. Не боялся, нет: боялся ее мягкотелый Кирилл, который порой нет-нет да пытался выведать, как там его братец.
«Глеб псих, да?» – Да, он как-то осмелел настолько, чтобы спросить это напрямую. А сам в это время трясся, и в глазах плескался океан страха, волны которого вот-вот грозились накрыть его с головой.
Киру тогда было лет десять, а Глебу – шесть. Уже в то время он почти догнал старшего брата по росту, а по аппетиту так и вовсе давно перегнал. Кир, наверное, завидовал, но кто бы не стал?
– Я дома! – на весь коридор горланит Рената.
Поначалу она каждый раз заходила к нему в комнату, но потом разленилась настолько, что стала кричать с другого крыла. Потом, наверное, будет эсэмэску присылать.
Глеб выглядывает в коридор и осматривается, вдруг девочка потревожила кого из соседей.
– Ты чего так поздно?
Рената сверяется с часами на дешевеньком китайском смартфоне. На большее Глебу в свое время не хватило денег, а совсем без телефона сегодня ходить как-то не по-человечески. Складывается впечатление, что только наличие мобилы и отличает обычного человека от бомжа. Да и то не по финансовым причинам: бомжам просто некому звонить.
– Да ладно тебе! – машет рукой Рената, по-прежнему не стесняясь орать на все здание. – Еще только начало восьмого!
Но темнота за окном и непрекращающийся дождь превращают «только начало восьмого» в «целое начало восьмого». А раскинувшийся за территорией школы лес так и вовсе – в «невероятное начало восьмого».
Через пятнадцать минут Рената и Глеб встречаются на кухне, где, тщательно изучив содержимое холодильника, девочка приходит к неутешительному выводу, что осталось только молоко да и то срок годности вышел еще вчера.
– Давай, что ему будет? – заговорщически подмигивает Глеб и достает с полки учительницы литературы мелкую лапшу в виде животных. – Смотри, что нашел. Такая солидная женщина, а питается детской едой.
– Я смотрю, ты повеселел.
