— Я так понял, что ребенка вы оставляете на попечение вашей тетушки? Весьма мудрое решение.
— Да, Брайан останется здесь до моего возвращения. Надеюсь, я не перешла границы дозволенного со своей просьбой предоставить им магическую защиту?
— Какие проблемы? Не знаю, как это принято в Великобритании, магическое сообщество Израиля бережет каждого своего члена, тем более что наши возможности позволяют нам это сделать. Магов в самом Израиле меньше, чем в Британии, но миллионы евреев разбросаны по всему миру, и среди них, конечно же, есть волшебники. Так вот — каждый из них взят на особый учет, поэтому обеспечить защиту вашему сыну — наша обязанность. Мы привыкли держаться друг за друга, возможно, в этом одна из причин, почему наш народ за всю историю так и не удалось извести, несмотря на бурное желание отдельных представителей человечества.
— Да уж, — улыбнулась Диана, — мы неистребимы.
* * *
Хитроу встретил Диану холодной моросью и туманом. Родная слякоть, подумала она, с наслаждением втянув ноздрями влажный, холодный и пропитанный запахами мокрого асфальта и бензиновых выхлопов воздух родины. Прямо из аэропорта она взяла такси и отправилась на вокзал Сент-Панкрас, намереваясь прямым ходом направиться в Шеффилд, а там, проведя ревизию своего магического арсенала, разработать подробный план действий.
Магловским воздушным транспортом ей пришлось воспользоваться потому, что не получилось выпросить у израильского Министерства разрешение на пользование трансконтинентальным порталом. Как оказалось, эта услуга предоставлялась только гражданам страны, а иностранцы должны были для этого предоставить запрос собственного Министерства магии. Для британского Министерства магии Диана Беркович-Шеппард была вне закона, значит, за разрешением туда обратиться она не могла. Башевис тогда извиняющее произнёс «Бюрократия — она и на Святой Земле бюрократия» и собственноручно отвез Диану на машине в аэропорт Бен-Гурион.
_________________________
1. Ругательство на иврите. Сильно нецензурное.
Северус Снейп ненавидел этот кабинет, перешедший в его безраздельное пользование в конце августа 1997 года. Когда-то, очень давно, когда он был еще молод и полон иллюзий относительно своего (и не только своего) светлого будущего, он мечтал занять это массивное резное кресло за широким столом. Теперь же, когда «мечта идиота» наконец сбылась, он не чувствовал ничего кроме отвращения: к этим стенам, к этим живым портретам прежних директоров, к этому виду из окна и прежде всего к самому себе посреди всего этого великолепия. Но самым невыносимым был, пожалуй, взгляд Дамблдора, когда тому надоедало делать вид, что он спит, или гостить по другим портретам. Каждое утро они с покойным директором обменивались вежливыми дежурными фразами о погоде, самочувствии, планах на новый день, но ни на секунду Снейп не мог забыть, как бы ни старался, что разговаривает с тем, кто обязан ему своей смертью. Как не мог и смириться с тем, что своей просьбой Дамблдор просто поставил его в положение изгоя в собственной школе.
Ненависть, волнами исходившую от студентов трех факультетов (Слизерин не в счет) и от преподавателей, Снейп чувствовал буквально на физическом уровне, для этого даже не нужно было быть легиллиментом — она, эта ненависть, практически витала в воздухе... И постоянно ждал удара в спину, хотя и знал, что в стенах школы никто не посмеет поднять на него руку, потому что месть Темного Лорда будет страшна и он не оставит от школы камня на камне. Он никогда не питал иллюзий насчет отношения к себе окружающих, он привык к их настороженности, их подозрениям в свой адрес, к тому, что большинству вообще будет наплевать на него, что бы с ним ни случилось, и, принимая должность, думал, что справится и с их ненавистью. Он и справлялся, но только он, да еще, пожалуй, Дамблдор, знали чего это ему стоит.
Ненависть читалась в каждом их взгляде, только у Флитвика она была приправлена ледяной вежливостью, у Слагхорна — страхом, у Помфри, Спраут и остальных профессоров — отвращением. И только у МакГонагалл взгляд выражал беспримесную, неприкрытую ненависть, готовую выплеснуться в действия при удобном случае. И ранило это куда сильнее, чем ему самому вначале казалось. Ранило и вызывало горечь.
