Это утро было самым отвратительным из всех за теперь уже семнадцать лет ее жизни. Диана очнулась, лежа на какой-то мягкой поверхности, уткнувшись лицом в подушку. Едва открыв глаза, она застонала от тяжелой, распирающей боли в голове. Слегка изменила позу, повернув голову. Боль утихла, но сменилась совершенно диким головокружением — стены комнаты завертелись, словно гигантская центрифуга, а к горлу подступил тошнотворный комок. Она снова зажмурилась. Полежав еще немного неподвижно, Диана вновь открыла глаза. Пылающая голова напоминала наковальню, по которой ритмично долбал тяжёлый кузнечный молот и от каждого его удара перед глазами вспыхивали зеленоватые звёздочки. Но теперь, по крайней мере, она смогла разглядеть, что находится в совершенно незнакомой комнате без окон, лежит на незнакомом диване, под головой у нее небольшая подушка, а укрыта она пледом в шотландскую клетку. Первая ее мысль была, естественно, «Где я и как тут оказалась?». Попыталась вспомнить, но в голове образовался натуральный вакуум, в котором одиноко перекатывалось единственное воспоминание — она куда-то идет и ей холодно.
Диана с трудом села на своем ложе и бессильно откинулась на спинку дивана. Оглядев комнату, она попробовала угадать, кому же она принадлежит. Одну стену полностью занимали книжные полки, справа от дивана — небольшой журнальный столик, на котором лежит несколько газет и журналов. Она напрягла зрение, чтобы прочесть название одного из них, и без того тусклый свет померк у нее в глазах — это был «Вестник зельевара». Во всей школе был только один человек, которого заинтересовал бы такой журнал…
Открытие вызвало такой приступ головной боли, что она снова застонала. «Господи, заавадьте меня кто-нибудь! — мысленно взмолилась она. — А еще лучше — пристрелите, чтобы мозги по стеночке, чтобы не мучиться!»
Слегка придя в себя от потрясения, она откинула плед, спустила ноги на пол и принялась оглядывать себя. Первым делом (чем черт не шутит!) проверила на месте ли нижнее белье. Убедившись, что все в порядке, облегченно выдохнула. Из одежды на ней была школьная юбка в складку и белая рубашка без галстука, на левой ноге красовался один гольф, правая была и вовсе босая. Обуви рядом с диваном не было, правда, мантия висела рядом на стуле. Она подтянула сползший гольф, дотянулась до мантии и, завернувшись в нее, словно в тогу, села в покорном ожидании своей участи.
Карающая рука судьбы вскоре появилась в виде возникшей на пороге комнаты фигуры Снейпа. Храбриться или изображать из себя пострадавшую невинность не имело смысла, и Диана опустила глаза под его мрачно-насмешливым взглядом. Подойдя к ней, он протянул ей стакан с мутноватой жидкостью и приказал:
— Пейте!
Диана слегка дрожащей рукой взяла стакан и почти залпом выпила горьковатую, пахнущую полынью жидкость, после чего, стараясь не встречаться с ним взглядом, молча протянула Снейпу пустой стакан.
Воцарилось тягостное молчание. Ее подмывало спросить, как она оказалась здесь, но благоразумие подсказывало, что лучше всего будет молча сидеть и ждать, когда ее спросят.
— Рассказывайте, — раздался, наконец, голос Снейпа.
— Что рассказывать? — хрипло произнесла она.
— Например, по какому поводу лучшая студентка школы и староста вчера напилась в стельку и потащилась посреди ночи в башню Рейвенкло, — шелковым голосом пояснил Снейп.
«Рейвенкло? Как меня туда занесло?!»
— У меня был день рождения, — торопливо пояснила Диана. — Мы пили вино… Потом мы вышли из подземелий и пошли куда-то. Дальше не помню…
— С кем вы вышли из подземелий?
— Не помню — совершенно искренне ответила она. Она действительно не могла вспомнить того, кто ее сопровождал — события минувшей ночи начинали возвращаться, но кусками, из которых отчетливой картины не склеить.
— Сколько вы выпили?
— Три неполных бокала. Точнее два с половиной.
Антипохмельное зелье, которое ей дал Снейп, начало действовать — головная боль и тошнота постепенно отпускали, только во рту и горле было так сухо, словно там все высушили феном. О том, какие «казни египетские» их ждут за эту вечеринку, Диана старалась не думать, и так ясно, что одним вечером в компании больничных «уток» не обойдешься. Хуже всего то, что, возможно, ей придется распроститься с должностью старосты и история выйдет за пределы факультета.
— А где мои туфли? — наконец осмелилась спросить она.
