Старушка достаточно бодро просеменила через фойе и исчезла за массивной дверью зрительного зала. Ждать пришлось недолго. Первым выскочил взлохмаченный низкорослый человечек в каком-то немыслимом костюме – желтом пиджаке в светло-коричневых яблоках и бордовых брюках с шитыми на бедрах вензелями, как у провинциального шпрехшталмейстера, который ведет цирковое представление. Вместо галстука на шее у него был повязан цветастый бант, а в нагрудном кармане пиджака торчала большая расческа, которой он, видимо, пользовался очень редко.
– Кто, что?! Вы ко мне? – затараторил он со скоростью пулемета. – Говорите, что надо, только быстро! Быстро, быстро!.. – От нетерпения он прищелкивал пальцами. – У меня репетиция, мил-человек! Генеральная!
– Владлен Константинович, быстро у нас не получится, – спокойно ответил Никита. – Но я отниму у вас не более пяти минут. Нам бы где-то уединиться…
– А, вы оттуда… – Режиссер многозначительно ткнул пальцем в потолок; что он подразумевал под понятием «оттуда», Никита так и не понял, но выяснять не стал, лишь согласно кивнул. – В таком случае милости прошу в мой кабинет. Матильда Ксенофонтовна, объявите труппе перерыв. Небольшой! Пять минут! А то знаю я их… башибузуков. Разбегутся, как мыши.
Кабинет режиссера был весьма просторный, но уютный: громадные кожаные кресла, широкий диван – он явно принадлежал к главным труженикам ТЮЗа, о чем свидетельствовали изрядные вмятины, – красивые гардины, массивный стол красного дерева, под потолком – приличных размеров симпатичная люстра с хрустальными подвесками, новенькое ковровое покрытие… Похоже, театр не бедствовал. Впрочем, это было видно и по интерьеру фойе. Никита хорошо помнил, что раньше оно не блистало красотой и ухоженностью – внешность не соответствовала содержанию.
– Так что вас привело ко мне? – спросил режиссер, усевшись на свой «трон» – кресло-вертушку, в котором он утонул.
Похоже, главный режиссер ТЮЗа страдал комплексом Наполеона и был привержен гигантизму. А еще Владлена Константиновича переполняла самоуверенность в непогрешимости собственных суждений, чему Никита сильно обрадовался, – коротышка в желтом пиджаке даже не подумал потребовать от него хоть какой-то документ, пришлось бы врать и изворачиваться. Для него «оттуда» значило больше, чем официальные бумаги.
– Мне нужны некоторые сведения об одном из ваших артистов, – сказал Никита сухим, официальным тоном и назвал имя.
– Георг? – изумился режиссер. – Он что-то натворил? Не может такого быть! Это очень способный актер – талантливый актер! – и весьма приличный молодой человек. Не пьет, не курит, не волочится… м-м-м… за женщинами, наконец, спортсмен. Исключительно порядочная личность! Вот что угодно мне говорите, но я не поверю. Не поверю!
Последняя фраза была сказана с исключительным апломбом; Никита не считал себя большим театралом (да и не был им), но о великом актере и режиссере Станиславском и его знаменитом «Не верю!» был наслышан. Наверное, Владлен Константинович в этот момент воспарил в заоблачные выси, представив на миг, что он театральный мэтр и его суждения – это истина в последней инстанции.
– Не волнуйтесь, – поспешил успокоить его Никита, – ни в чем предосудительном Георг не замешан.
– Тогда я не понимаю причины вашего визита…
– Все очень просто: нам… – Это слово Никита сказал с нажимом. – Нам нужно кое-что проверить. Вы, наверное, знаете о смерти отца Георга?
– О, это был такой человек… – подкатил под лоб глаза режиссер. – Он много помогал нашему театру. Как теперь будет… трудно сказать. Для нас его смерть просто трагедия. Что вы хотите знать?
– Ничего такого, на что у вас не нашлось бы ответа.
– Я весь внимание.
– Мне бы хотелось выяснить, все ли актеры были заняты в спектаклях?.. – Никита назвал, в каких именно, а также дни и часы, когда они шли. – Или, может, кто-нибудь отсутствовал?
Режиссер возмущенно фыркнул:
– Зачем это вам?! Это наши внутренние проблемы, и мы их решаем вполне успешно.
– Надо, Владлен Константинович, надо! – сурово ответил ему Никита голосом всенародного любимца, студента Шурика из кинофильмов Гайдая.
«Доводы» Никиты показались настолько убедительными, что режиссер даже изменился в лице. Похоже, в советские времена ему приходилось встречаться с представителями «конторы глубокого бурения», как тогда втихомолку именовали КГБ, и эти встречи оставили в его памяти неизгладимый след. Видимо, он считал, что и Никита представляет эту «контору», которая поменяла вывеску, но не свою суть.
