В моих висках стучат сотни барабанов, и сознание медленно уплывает. Я сжимаю подлокотники кресла, стараясь оставаться собранной. Больше всего на свете мне не хочется снова вспоминать тот день, но я не могу. Алая рука хватает меня за горло и тащит на глубину: в тёмную и холодную зияющую рану моего сердца.
— Милая…
Он открывает рот как рыба, но я не в состоянии разобрать слов. Кадры из прошлого сменяются один за другим. Вот я на кухне нашего старого дома. Мне четырнадцать. Лежу на кровати и слушаю лекцию в наушниках. Чувствую странный запах. Спускаюсь вниз по лестнице. Играет назойливая песня. Как же я её ненавижу! Патрик лает и подвывает на улице. Весь первый этаж в чёрном дыму. Кое-как мне удаётся рассмотреть силуэт на полу: обездвиженное тело в луже крови. Так много крови! Я слышу крик. Это мой? Картина отдаляется, и я меняюсь ролью с наблюдателем. Это всё ещё я или кто-то другой? Девочка трясёт тело мёртвой женщины, будто куклу. Её руки в крови. Снова кровь. Приторный запах металла проникает в ноздри, и мы становимся с ним одним целым. Паника сковывает прутьями лёгкие. Кислорода не хватает. Я задыхаюсь. Сердце бьётся о грудную клетку, как невиновный узник о решётку перед казнью. Внезапно врывается родной голос:
— Фэй! Фэй! Приди в себя, дочка!
Меня трясёт или трясут меня. Кабинет начинает приобретать знакомые очертания.
— Мама…
— Дорогая, мамы здесь нет. Это твой папа, Бэн. Прости, милая, я не ожидал, что спровоцирую приступ. Их так давно не было…
Переключатель щёлкает, и я возвращаюсь, всё ещё тяжело дыша. Папа сидит на коленях подле меня с глазами на мокром месте и поглаживает мои дрожащие руки своими шершавыми пальцами. Пытаюсь сосредоточится на теплоте прикосновений, однако мои собственные ладони кажутся чужими.
Зевс меня дери! Ненавижу, когда такое происходит.
— Пап?
— Да, Фэй? Я здесь. Может, принести воды?
Отрицательно качаю головой, но он всё равно встаёт и уходит. «Останься,» — хочется крикнуть ему вслед, чего я от бессилия не делаю. В комнате становится неуютно. Слышу учащённое дыхание, и понимаю, что оно принадлежит мне. Приходится опустить голову на колени, чтобы стабилизироваться. Начинаю считать до десяти: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять. Вспоминаю, что на мне надето в мельчайших деталях. Затем пытаюсь вдохнуть все запахи в помещении и разложить их на детали. Понемногу отпускает.
Посттравматический синдром — тень, следующая за мной попятам с тех пор, как мамы не стало. Накатывающий ужас, выраженный паническими атаками, не спутать ни с чем. Порой к этому хаосу примешивается деперсонализация и дереализация. Кажется, будто покидаю тело и наблюдаю за ним со стороны. При этом наступает стойкое ощущение, что чувства вовсе не мои, а принадлежат другому. Бывает, что ощущаю себя игроком в компьютерной игре или актрисой бродвейского представления. Иногда эмоций нет и вовсе, как если забыть, где нужный тумблер. Чаще всего триггером подобных проявлений становится чужая кровь, стресс или опасность, поэтому я стараюсь избегать травмирующих ситуаций. Вот только жизнь любит преподносить сюрпризы, да и в пузыре существовать невозможно.
Последний приступ произошёл полгода назад, когда погиб наш пёс, Патрик. Его сбила машина, когда тот сорвался с поводка и побежал за проклятой кошкой. Я не смогла вовремя позвать на помощь, потому что стала задыхаться: не справилась и проявила слабость. Могла ли я спасти его, если бы взяла себя в руки? Почему тело оборачивается предателем, когда так нуждаюсь в нём? Спустись я раньше, мама бы осталась жива? Почему я не согласилась на прогулку в парке, когда она предлагала? Виновность сжигает меня изнутри уже многие годы, оставляя лишь сожаления и черноту.
Соврала бы, если бы сказала, что привыкла. Курс психотерапии смог сократить количество приступов, но не купировать полностью. Жизнь на таблетках — бег по фальшивой радуге от себя самой. Они снимают симптомы, а проблема не исчезает, как бы я ни старалась.
— Держи, — папа протягивает стакан воды, и я жадно выпиваю его до дна. — Фэй? — нерешительно прощупывает он, и я с трудом отдираю глаза от стеклянного дна.
— Почему ты молчал?
Между нами разрастается невидимая стена, которая и без того продирала небо. Отец расхаживает из угла в угол, потирая щетину, и, наконец, садится за стол.
— Верил, что так будет лучше.
— И оно стало лучше?
Боль искажает родные черты.
— Возможно, я ошибался. Мы этого никогда не узнаем.
Сглатываю и давлю в себе ребёнка, желающего устроить истерику.
— Расскажи, как всё было. Правду.
Он набирает в лёгкие воздуха и начинает свой рассказ, а я всё ещё сжимаю стакан, будто бы он помогал оставаться здесь, в реальности. Мне не хочется возвращаться вновь к болезненным воспоминаниям, но препарировать их — единственный способ добраться до истины.
