Райн приземлился позади меня – удивительно легко для своих габаритов.
– Проваливай, – сказала я, не оборачиваясь. – Эти отморозки не нуждаются в том, чтобы ты защищал их честь.
Он негодующе хмыкнул:
– Ничем подобным я не занимаюсь. Если хочешь знать, я считаю, что ты выполняешь важную общественную функцию.
Моя рука замерла.
Я не поворачивалась, не показывала лица, но он хохотнул:
– Что?
Что он имел в виду этим «что?»? Будто сам не знает. Будто он, чтоб его, не знает совершенно отчетливо, как отнесется любой вампир – даже тот, кто смотрит свысока на этих крыс, даже тот, кто не одобряет их действий, – как именно он отнесется к тому, что убивать их возьмется человек. Сама идея его оскорбила бы.
Я не стала всего этого говорить. Мы оба знали.
У меня внутри зрел вопрос. Именно затем я и пришла сюда, чтобы отвлечься от этого вопроса, вопроса с неприглядным ответом, который я не хотела услышать.
Я довытирала клинок.
– Девочка? – выдавила я из себя.
Голос прозвучал выше и слабее, чем я рассчитывала.
Прошли долгие-долгие секунды тишины. С каждой секундой у меня крепче и крепче сжималось в груди.
Услышав приближение шагов, я не пошевелилась. Его рука тронула меня за плечо. Я вывернулась, готовая наброситься на него, но что-то в выражении его лица – странно мягком – заставило меня остановиться.
– Пойдем со мной, – позвал он.
Райн повел меня через весь город. Это заняло почти полчаса. Он предложил долететь со мной, но я так энергично запротестовала, что он поднял руки и отступился – и мы молча отправились пешком. Мне все еще требовалось крепко сжимать зубы, чтобы случайно наружу не вырвалось ничего лишнего.
Эта окраина была более просторной. Между глинобитными домами встречались участки земли и даже садики. Не было такой части человеческого квартала, которая не дышала бы бедностью, но здесь, по крайней мере, казалось, что люди пытаются выстроить свою жизнь. Бедно – да. Обшарпанно – конечно. Но… как-то странно тепло.
Радость и горе перемешались у меня в груди. Раньше я никогда не замечала, что здесь есть нечто такое, чего нет во внутреннем городе. Оно росло, двигалось и напоминало мне об Илане.
Стояла ночь, а значит, было тихо, жители послушно сидели по домам. Но мы с Райном все равно держались в тени, выбирали переулки, а не главные улицы. Он завернул за угол и, выглянув между двумя домами, расправил крылья и вскочил на плоскую крышу. Мне он протянул руку, но я проигнорировала ее и взобралась сама, заслужив легкое фырканье и покачивание головой.
Райн подвел меня к краю крыши, где сел, свесив ноги, и убрал крылья.
– Смотри.
Не знаю, что он пытался мне показать. Перед нами были дома, похожие на все остальные у нас на пути, и опустевшие улицы, в точности такие, как все те, которыми мы шли.
– И что?
– Сядь. Смотри пониже.
Я присела на корточки. Даже так я была ниже, чем сидящий Райн. Он показал пальцем, и я вытянула шею, следуя его жесту.
– Смотри в то окно. Вон там.
У соседнего здания были большие окна с мелкой расстекловкой. Внутри горели лампы, заливая интерьер мягким теплым светом. Движущиеся фигуры отбрасывали тени по всей комнате – в ней было много людей, я увидела шестерых, большинство из них дети.
– Прямо посередине, – тихо сказал Райн.
Маленькая девочка с темными волосами. Она сидела на полу, одна, не обращая внимания на других детей. Голова у нее была опущена, хотя с такого расстояния рассмотреть лицо все равно бы не удалось.
Но это была она. Она!
У меня невольно вырвался прерывистый вздох. Волна невероятного облегчения закружила голову. Чтобы не свалиться, я прижала руки к глиняной крыше.
– Но как? – выдохнула я.
– У меня свои способы. – В голосе Райна слышалась самодовольная ухмылка. – Очень опасные, очень хитрые, совершенно поразительные способы.
Я не собиралась поддерживать его самолюбование, но… это и правда было поразительно. Мне даже не представить себе было, как он умудрился такое провернуть. Даже вытащить ребенка из амфитеатра живым было практически чудом.
– Кто… эти люди? Где это?
– Дом для детей, у которых больше никого нет. Потребовалось немало времени, чтобы найти подходящее место. Я не смог узнать, где ее семья. Подумал, может, они смогут.
Я проглотила тяжелый ком в горле. Они не найдут семью этой девочки. У нее больше нет семьи.
– Это сказка, – вздохнула я.
Он мрачно, невесело усмехнулся.
– Ты, я смотрю, вообще никогда… не успокаиваешься? Никогда не признаешь победу?
Неужели он считает, я не хотела, чтобы дело кончилось победой? Думает, я не хочу верить, что такое может случиться?
Но не успела я что-нибудь произнести, он мягко добавил:
– Может, ты и права. Но она жива-здорова. Это уже что-то.
И я была благодарна – искренне благодарна. Если бы я попыталась так ему и сказать, я бы раскрыла слишком много. Но все же я хотела, чтобы это больше казалось победой. Я хотела, чтобы ее жизнь значила больше, чем раньше. Но вместо этого она вырастет здесь, в месте, где на нее вечно будет идти охота и где она вечно будет одна.
