Винсент произнес мое имя единым выдохом облегчения – не столько приветствием, сколько лихорадочной благодарностью Матери, что я здесь.
Я такого не ожидала.
Три слога, и весь мой гнев растаял, оставив только беззащитную нежность, отдававшую болью вины.
Я вынудила его ждать еще один день. Не могла заставить себя встретиться с ним, после того как увидела, что стало с девочкой. Но, взбираясь на холм, я спрашивала себя, все ли правильно делаю.
Мне казалось, я готова. Работа в человеческих кварталах привела в порядок что-то внутри меня. Вид плачущей девочки из памяти не прогнало, но заставило почувствовать ее боль как нечто значимое.
И тем не менее с каждым шагом навстречу Винсенту я чувствовала себя все более и более слабой. Все то, что я тщательно от него таила, сейчас поднялось к самой поверхности.
Но я вздохнула с облегчением, когда он на меня посмотрел, и от этого взгляда весь мой гнев исчез. Винсент за меня беспокоился, он меня любил. Все остальное не имело значения.
– Ты ранена?
Он обошел меня кругом, оглядел с ног до головы, хотя кожаные доспехи закрывали мое тело целиком, а шрамы от ран под броней уже затянулись.
– Все в порядке.
– Вид у тебя был такой, будто не все в порядке. Такой…
У него выпрямилась спина, родительская тревога сменилась яростью короля ночерожденных.
– Ты что себе думаешь?! – выдавил он. – Чуть не загубила этап. Чуть не поплатилась жизнью. Ради чего?
Этот взгляд был таким холодным, что опять заморозил мое сердце.
«Ради чего»?!
При этих словах я вновь мысленно оказалась в лабиринте, рядом с ребенком, когда ко мне постепенно приходило осознание ужасной правды. За многие годы я научилась тщательно регулировать эмоции – «гнев – всего лишь набор физических реакций», – но на этот раз меня задело не на шутку и мгновенно.
– Почему на испытании присутствовали люди? – спросила я.
Я говорила спокойно, но Винсент учил меня, как облекать слова в сталь. Сейчас он узнал этот тон и удивился.
– Испытания не в моей юрисдикции.
– Это не так.
Удивление превратилось в негодование.
– Как ты сказала?
– Ты их не проводишь, но они под твоей юрисдикцией. А люди – подданные Дома Ночи. Существует… защита. Должна была быть.
Я прекрасно слышала, как спотыкаюсь на словах. В голове у меня они звучали мощью и обвиняли. Вслух – слабо и по-детски.
Его взгляд стал холоднее.
– Защита? Жизнь людей принадлежит Ниаксии. Как и моя. Как и твоя. И если это то, для чего они ей потребовались…
– Дети? Ей потребовались дети для развлечения? Для…
Я не стала договаривать и отвернулась так, чтобы лицо скрыла тень. Бесполезно. От вампира этим ничего не спрячешь.
Что-то у него внутри смягчилось. Я услышала перемену в голосе – до этого он из отца превратился в короля, а теперь снова стал моим отцом.
– Впусти меня в свои мысли, маленькая змейка, – тихо сказал он.
Он сам не понимал, чего просит. Ему не понравится то, что он там увидит, если уж мне самой не нравилось. Слова, готовые сорваться у меня с языка, отдавали предательством – они могли выдать меня, показав Винсенту, насколько я на него не похожа. Недостаточно вампирская сущность.
– Человеческая жизнь не должна стоить так мало, – сказала я. – Не зря людей в их кварталах охраняют.
– Орайя, все наши жизни дешевы. Людей. Вампиров. Даже богов.
Он произнес это с каким-то сожалением, словно удивляясь, что приходится объяснять столь очевидное.
Верно. В Доме Ночи смерть была повсюду. Родители убивали детей. Дети убивали родителей. Любовники по ночам лишали друг друга жизни, заходя слишком далеко в пароксизмах страсти. Даже истории наших богов были зловещи: мелких божеств часто убивали просто ради забавы. Ночерожденные выковали своих подданных и их клинки из стали – жесткими, холодными и безжалостными.
Такова жизнь. Может, это со мной что-то было не так, если я с таким трудом ее принимала. Трудно было выковать из себя этот клинок. Может, это потому, что я была и не человеком, и не вампиром, и потому, что, стоя на этой границе, я отчетливо видела, как разительны отличия.
– Вампиры умирали хотя бы ради чего-то, – сказала я.
– Мы все ради чего-то умираем. И вампиры, и люди.
Такой ответ я не принимала. Ни за что. Если я погибну на Кеджари, то, по крайней мере, я пошла на турнир по собственной воле. Но те люди? Ради чего погибли они? Ни ради чего. На потеху нашей кровожадной богине и нашему кровожадному народу. Я такую жизнь выбрала, но тот ребенок – нет.
Винсент был прав: Дом Ночи не уважает ничью жизнь, но, совершенно очевидно, одни жизни он ценил больше других.
Я попыталась на этом остановиться. Не получилось. Слова вылетели раньше, чем я смогла себя сдержать.
– Это могла быть я. Та девочка. Я могла быть ей. Об этом ты не думаешь?
Винсент потемнел лицом, словно грозовые тучи забрали невозмутимое спокойствие луны.
– Орайя, ты никогда бы не могла быть ей.
– Я…
Человек. Я очень редко говорила ему это слово. Никогда не произносила вслух. Как будто это было какое-то грязное определение, которое ни один из нас двоих не хотел использовать.
– Ты не такая, как они, – властно перебил он. – Ты никогда бы не могла быть ей.
