– Забавно, – ответила Рацлава. Ее тон заявлял, что ничего забавного не было. – Теперь пришел черед прятаться суварам.
Лутый теснее обнял полотна с тканью и снова посмотрел на съежившуюся у стены Криггу. Перевел взгляд на Рацлаву.
– Что происходит?
Губы Рацлавы дрогнули:
– Ярхо-предатель не на подходе, Лутый. Он уже в Матерь-горе.
Горный ручей, стекающий по ступеням из валунов. Брызги белой пены над хрустальной водой.
Летнее солнце, нагревающее камень его век.
Угорье, по которому расстелился луг. Из разнотравья глаз Ярхо выхватил темно-малиновые метелки гореца и красные двугубые венчики мытника – было ли время, когда он смотрел другими глазами? Человеческими, к которым вёльхи не приваривали гранитные пластины радужин?
Может, и было. Ярхо уже не помнил.
Выше он собирался идти один – спешился, и его неживой конь послушно замер. Так и остался стоять изваянием, закованным в панцирь, – а другие кони, ретивые, холеные, те, что когда-то должны были жить в княжеских конюшнях, стали бы пощипывать травку.
Не осознавая, он похлопал коня по боку. Затем взглянул на руку, точно впервые ее увидел: чужое движение, откуда только взялось? Каменный Ярхо никогда так не делал. Может, раньше так поступал некто до него, да где он сейчас, этот некто?
Забавно выходило. Ярхо помнил дядьку, отца и мать, каждого из друзей и братьев. Любимых женщин, верных борзых и даже охотничьего сокола, которого ему подарили на посвящение в мужчины, – а себя не помнил. Какой у него был голос? Какая поступь? Какого цвета волосы – не серые же, словно куски базальта?..
Он шел такими путями, какие больше никто не знал. Для существа подобного сложения Ярхо передвигался удивительно проворно – сноровисто поднимался по узким горным тропам, уверенно ступал по склону. У его ног крутилась скальная ящерица, и глаза ее, конечно, были белыми. Ящерка бежала, следуя звуку его шагов, удачно минуя мелкие камешки, катившиеся ей навстречу. А когда тропы стали совсем непроходимы, Ярхо вжался ладонями в отвесную громаду горы, и в ней с грохотом отомкнулась щель – тогда ящерица задрожала, и из ее глаз утек молочный дым.
Ходы Матерь-горы встретили его глухим молчанием. Иссякли шелест и щебет, а солнечный свет обратился подрагивающими огнями лампад. Ярхо шел вдоль стен из обкатанного гагата и кровавой яшмы, и лабиринт расплетался перед ним.
Он не кот, выискивающий мышей. Не волк, загоняющий добычу. Ему не было нужды вылавливать пленных Сармата, а тем было незачем прятаться. Матерь-гора сама разворачивала путь. И когда Ярхо понял, к кому его привели, то слегка согнул пальцы – не стиснул в кулак, не сжал на рукояти меча, однако и это движение показалось ему чересчур человеческим.
Мать, несносная женщина, в очередной раз не посчиталась с его желаниями. Ярхо бы предпочел начать с кого-нибудь другого.
Он бы догадался еще раньше, если бы она играла, но Рацлава сидела в стеклянной тишине. В палате из водянистого сапфира: пол был в крупных пологих наростах, один из которых заменял Рацлаве скамью. Ярхо отметил, в каком неудачном зале осталась слепая, – столько неровностей и помех. Он неспешно обогнул их все – вздутые глыбки, из которых камнерезы выточили сундучки; обтесанные утолщения, заменявшие столы и кресла.
Ярхо знал, что перед летним солнцеворотом марлы стремились угодить драконьим женам больше обычного. На Рацлаве не было ничего, кроме простого белого платья, – значит, так захотела она сама. Раньше марлы увешивали ее украшениями, а теперь никаких грузных перстней, браслетов и височных колец, должно быть, отвлекающих своим позвякиванием, – ничего, только чистая белизна.
Служанки всегда слишком привязывались к драконьим женам. Когда все заканчивалось, они уволакивали мертвых в подземный грот, где обмывали их, обряжали и оплакивали. Сармат пытался запретить им превращать Матерь-гору в усыпальницу – рычал драконом, угрожал человеком. Марлы шарахались, но упрямо продолжали ухаживать за драконьими женами даже после их смерти. Печаль марл была глубже их страха, и в конце концов Сармат махнул рукой.
– Здравствуй, – сказала Рацлава.
У нее было удивительно спокойное лицо. Ярхо бы даже сказал, умиротворенное. Но обе кисти крест-накрест лежали на коленях и дрожали. А когда Рацлава заговорила, ее голос сорвался – она сжала губы и вытянула шею; выдержала мгновение, чтобы оправиться.
– Слышала, твой брат погиб. Соболезную.
Ярхо не ответил.
– Жаль, правда, не тот, чьей смерти я бы обрадовалась.
Она горько хихикнула, и Ярхо подошел ближе.
– Ты торопишься?
– Нет. Еще есть время.
– Хорошо. – Она улыбнулась. Подушечки пальцев расправили складку на коленях. – Это хорошо…
