Он лежал в чертоге, весь в пламени и рубиновой чешуе, и напоминал себе: его дела – в крови, его руки – в крови, его имя – в крови, но именно поэтому оно, имя, призыв и проклятие, лязгало громче, чем громовой раскат, и застывало на тысячах губ. Именно поэтому Сармат оказался сильнее всех, кого знал, и его боялись и любили.
И
Драконий рев перешел в пронзительный человеческий крик. Сармат изогнулся и оперся на дрожащие руки, выполз из-под сброшенной оборотничьей кожи.
Пекло уменьшившиеся глаза. Саднило органы, стянутые в несоразмерно крохотный узелок. Сармат поднялся и неустойчиво шагнул вперед.
Он не нашел брата в соседних палатах, хотя Ярхо всегда дожидался его там. Должно быть, каждый раз проверял, выдержал ли Сармат превращение – так отчего не проверил сейчас? Сармата встретили лишь сувары, и прислужников было больше обычного. Они бросились к нему, маша каменными ручками, но Сармат чувствовал себя слишком дурно, чтобы разбирать их бессловесную речь. Он гаркнул на них тихим человеческим голоском и, едва разбирая дорогу, нащупал бадью с водой.
Он обратился к суварам не раньше, чем обдал тело ледяным потоком, чтобы смыть кровь и пот, насухо вытерся и оделся. Затем, чтобы прийти в себя, опустился на стул и несколько мгновений сидел в совершенном молчании.
– Где Ярхо? – спросил он, потирая ладонью лоб. Сувары заскрежетали каменными конечностями, но замерли, стоило Сармату поднять на них взгляд.
– Он приходил в Матерь-гору?
Череда кивков.
– Он убил моих пленных?
Неясные жесты.
– Как любопытно, – сказал Сармат мягко, с придыханием, и в низком голосе послышалась колючая хрипотца. Сувары шарахнулись от него, как если бы он принялся буянить.
Сармат поднялся, тяжело опершись о колени. Не говоря ни слова, взял саблю из груды заботливо принесенных вещиц и направился к выходу.
Он не нуждался ни в проводниках, ни в подсказках. Матерь-гора слушалась его беспрекословно, и не было существа, который разбирался бы в ее коридорах искуснее, чем он. С ним не мог сравниться ни Ярхо и ни один из камнерезов или слуг. Матерь-гора не смела подшутить над Сарматом или вывести его куда-то против его воли. В конце концов, с матерью у него всегда было полное понимание.
Он только подумал о брате, и ходы послушно легли ему под ноги. Сармат шагал быстро и твердо, не спуская ладони с сабельной рукояти, и стены мелькали и менялись вокруг него сверкающей мозаичной лентой.
Он остановился у палаты из водянистого сапфира – ее вытесал один из прежних камнерезов, вдохновившись видом Перламутрового моря. Пол пузырился причудливыми волнами – одни из них так и остались мерцать покатыми валами, из других же появились скамеечки, кресла и сундучки.
Здесь Сармат нашел Ярхо. Брат сидел к нему спиной, и рядом с ним не оказалось ни тел, ни кровавых пятен.
– Как это понимать, Ярхо? – спросил он спокойно.
Эта собранность сейчас была его лучшим оружием. Сармат успел ясно и выдержанно подумать обо всем – о втором предательстве Ярхо и о заговоре слуг. О том, как будет уходить, если его опасения окажутся правдой. Если так, Сармат заставит коридоры Матерь-горы опутать и задушить всех, кто замыслил недоброе. Ярхо и раньше не отличался хитростью – сейчас же он не успеет выхватить меч, как окажется на дне Кантту-Тоно, рудного города.
– Братец? – переспросил ласково.
Ярхо не повернулся.
Глупец. Сармат убил трех братьев – неужели четвертый окажется ему не по зубам?
Он плавно извлек саблю из ножен. Его человеческое тело было не тем, что прежде, когда Сармат ежедневно упражнялся в ратной науке, однако он остался достаточно ловким, чтобы подобраться неслышно, как хищник к жертве.
Ярхо по-прежнему не отвечал. Сармат понимал, что сабля отскочит от камня и не убережет, но поможет выиграть время; занеся руку как для удара, он в один полупрыжок оказался напротив Ярхо, лицом к лицу.
Глаза брата были закрыты. Черты выглядели странно умиротворенными.
Сармат опешил. Тогда он обрушил саблю на каменное плечо, высекая тошнотворный скрежет.
– Ярхо! – рявкнул он.
Ударил по шее, не жалея любимой сабли, и это принесло плоды. Каменные веки приподнялись, и на Сармата глянули помутившиеся, точно запыленные, обсидиановые зрачки.
– Что с тобой сделали? – спросил Сармат, наклоняясь. Его голос был чужой, бесцветный – нельзя было разобрать, гневался он или переживал.
Ярхо выглядел рассеянным и оглушенным – впервые за все то время, что носил каменную кожу. Сармат отложил саблю и взял его за плечи.
– Надеюсь, – проговорил Сармат страшно медленно, – ты сможешь объяснить мне это, братец.
Забавно. За последнее время произошло столько всего, что Лутому следовало бы запомнить, но ярче всего он запомнил только одно: у него страшно дрожали руки.
