У него уже язык не ворочался от усталости, так что в ответ Лутый только молча приподнял пальцы.
– Хорошо, – кивнула Кригга. – Спи, я погляжу.
Лутый булькнул что-то в ответ, едва успев дожевать, и зрение рассеялось окончательно: вот мутный лесочек, вот спящая Рацлава и Кригга, сидевшая в закатных лучах, – у нее растрепанная коса и покрасневшая от солнца шея, блестящая от испарины.
Он проснулся среди ночи оттого, что Кригга трясла его за плечи. Сначала Лутый подумал, что это справедливо – пришла его очередь сторожить, но быстро смекнул: не за тем подняли.
– Молчи, прошу, – прошелестела она.
Лутый сел. Заметил в ночной мгле фигуру Рацлавы – похоже, она проснулась сама, а Лутый провалился в сон так глубоко, что его не разбудил даже рокот в поднебесье.
Из всего, чем можно было прикрыться, у них остался только платок, который при побеге Кригга повязала себе на шею. Лутый сказал подругам спрятаться под ним, а сам юркнул в траву, съежился, зарылся.
Если повезет, так дракон их не заметит.
Лутый прижимался к земле и чувствовал, что та дрожит. Он никогда не видел Сармата-змея, но представлял, как он подбирался к ним все ближе и ближе, как летел над их неказистым лагерем и макушки деревьев почти щекотали ему брюхо…
Кригга хотела узнать, какой из дней – летний солнцеворот? Этот, раз Сармат спешил домой, чтобы обратиться в человеческое тело.
Лутый выбрался не раньше, чем иссяк последний подозрительный звук, а перелесок зажил по-прежнему – ветерок, сверчки, цикады.
– Эй, – свистнул тихонечко.
Кригга вынырнула, дрожа от волнения. Лица Рацлавы Лутый разглядеть не мог – ночь выдалась не слишком звездная, – но заметил, что она скрещивала руки на груди. Хмурилась, наверное.
– Что теперь будет? – выдохнула Кригга.
– С нами? Ничего, – заверил Лутый. – Мы направимся дальше. Я назову Сармата бестолочью, если пошлет за нами своего брата. Идет война, помните? Не думаю, что она успела закончиться. Как Рацлава оправится от последней песни, сможет вселиться в какую-нибудь зверушку и выгадать нам безопасный путь – правда, Рацлава? А то выйдем на какое-нибудь поле, а там воины Ярхо с князьями режутся. Вот будет умора.
Никто не засмеялся.
– Он нас не заметил? – боязливо уточнила Кригга.
– Если бы заметил, так мы бы уже заживо горели. – Рацлава хмыкнула. – Ты так уверен, что Сармат не пошлет погоню?
– Я надеюсь, – уклонился Лутый. – А его самого нам пока бояться нечего – пусть кукует в человеческом теле и разбирается со своими домочадцами.
–
Кригга ничего не сказала, а Лутый ударил себя по колену и вздохнул неожиданно горько:
– Знаете, вот кому бы я сейчас не позавидовал, так это тем, кто остался в Матерь-горе.
– Эльма-Эльма, – пожурил Сармат. – Как нехорошо вышло.
Ему ответил нечленораздельный жалобный стон.
– Я очень уважал тебя, Эльма. Ты единственный из камнерезов Матерь-горы, которого я застал, проснувшись тридцать лет назад. Я восхищался тем, как ты и твои предшественники, заселившие мою обитель, обращались с драгоценными камнями. Какие вы создали чудесные палаты! Поэтому я всегда шел на уступки, ты помнишь?
В мастерской Эльмы царил полумрак – в бешенстве Сармат разбил несколько лампадок. Сейчас же, успокоившись, он сидел на скамеечке у стены, а камнерез пытался выползти из освещенного пятна в тень. Хотя должен был понимать, насколько это бессмысленно: Ярхо высился по правую руку от Сармата. Один его шаг – и он схватит старика и раздавит, как подгнивший орех.
– У нас был уговор, Эльма, – беззлобно напомнил Сармат. Он сцеплял пальцы между коленей, лениво стирая с кожи рдяные брызги. – Я позволял тебе властвовать над рудными норами и создавать удивительные сокровища так, как тебе охота. Я не тревожил ни тебя, ни твоих учеников. Я отдавал тебе всех рабов, которые посылали мне княжества, и я никогда не вел им счета. Я ни разу не спускался к тебе, чтобы полюбопытствовать, боясь нарушить твой покой. Так чем же все обернулось, мастер?
Эльма охнул, продвигаясь на четвереньках. Он рвано дышал. Его лицо и длинная белая борода были заляпаны кровью – и чужой, и собственной, – начинал заплывать глаз. Рубаха на горбу была разорвана.
– Нынче я узнаю, – продолжал Сармат, – что мне подарили ушлого пленного – знаешь ведь, мне никогда не было дела до этих каторжников. Более того: твоя ученица снюхалась с рабом и позволила ему снюхаться с моими женами. Ты понимаешь, Эльма? С
– Пожалуйс-ста, – прокашлял старик, плача.
– Нет-нет, дослушай. – Сармат поднял ладонь. – Ведь ты подоспел лишь к развязке беседы с твоей ученицей. Как все ладно вышло, не так ли? Я воюю, а в моем доме плетутся интриги. Твоя девка с какого-то ляду показывает рабу карту, а тот ее разгадывает. Одна из моих жен околдовывает моего брата. Другая сбегает вместе с ними, прихватив часть моих сокровищ. Об этом непотребстве мне сообщает твоя ученица, и ей помогают сувары – я бы сказал, что слуги были смешны в своей попытке рассказать мне обо всем жестами, но ты ведь догадываешься, Эльма? Мне не до смеха.
– Пожалуйста, господин…
