Лутый сцепился с окружившими ее суварами, чтобы дать Кригге возможность высвободиться, добежать до выхода и перебраться на ту сторону. Он юркнул за ней следом и ухватился за ее руку, когда собрался проползти сам, – но сувары повисли на его лодыжке, а Лутому совсем не хотелось расставаться еще и со ступней. Однако его кожа была взмокшей, и лодыжка заскользила в каменных пальцах.
– Что вы сделаете нам, а? – безумно захохотал Лутый, поднимаясь. Оступился, придержался за рыдающую Криггу. – А?
Суварьи рожи за мечами стали будто бы удивленными, перепуганными, хотя уж не камню выражать чувства. Сувары таращились не на Лутого, а на то, что было вокруг него – целый мир; и так и не решились оставить свой оплот.
Тогда Лутый впервые взглянул на небо. Тут же отвернулся и заплакал – то ли от чувств, а то ли от того, что свет был слишком ярок, невыносимо смотреть; перед глазом заплясали черные мушки. В жилы хлынуло сладкое, чистое восхищение. Все показалось сказочным и совсем нездешним – солнце, горы, воздух, и простор, боги, какой был простор!.. Не торопись он так и не будь он наполовину ослепшим из-за света, расцеловал бы землю под ногами.
Лутый думал, что Рацлава могла плакать, только если у нее отбирали свирель или боль от игры превышала ту, которую положено выносить человеку. Однако Рацлава так и не перестала рыдать, даже когда они направились к подножию Матерь-горы, – не стенала, не всхлипывала, только роняла крупные прозрачные слезы. Лутый догадывался, что Рацлаве с ее слепотой в Матерь-горе приходилось тяжелее всех, и, вырвавшись на волю, она захлебывалась счастьем.
Пальцы Лутого тоже не перестали дрожать. Стало только хуже. Вскоре затряслись руки и – немного – ноги: так мышцы отходили от напряжения. К счастью, Лутый мог идти, но когда беглецы вышли к горной речушке, даже не сумел сложить руки ковшиком, чтобы напиться. Кригге пришлось ему помочь.
– Я не седой? – полюбопытствовал тогда Лутый.
Лицо у Кригги было землисто-бледное.
– Нет.
Распрекрасно.
В тот день внутри Лутого распускалась безудержная радость, но ее отягощал животный страх. Небеспричинный: Лутый боялся погони и гор, по которым они шли. Боялся, что они не успеют достигнуть видневшегося перелеска прежде, чем воротится Сармат-змей, – а если не укрыться среди деревьев, пиши пропало.
Рацлава была что набитый мешок – Лутому с Криггой приходилось следить за каждым ее шагом. Даже зрячему стоило опасаться горных троп, что уж говорить о слепой? Рацлаву подхватывали, ставили на ноги и держали под руки. Лутый мог бы нести и настоящий мешок, который заготовила Кригга, но он потерял его еще до того, как понял: сувары не намерены прощаться мирно.
Пока Лутый был занят картой, а Рацлава – свирелью, Кригга взяла на себя хозяйственные заботы. Она собрала одежду и пищу – жаль, что все пропало. Зато она отпорола одну из верхних юбок и превратила ее в съемную, которую каждый день повязывала вокруг любого из своих платьев, ожидая побега. Выпросив у благосклонных марл иглу, она прикрепила к изнанке юбки большие карманы и вшила внутрь монеты и драгоценные камни. Лутый не знал, сколько у Кригги было таких карманов, но думал, что хватило бы и на подкуп, и на ночлег, и на дальнейшую жизнь.
Маневр с юбкой был умен. Конечно, Кригга могла бы просто наполнить еще один наплечный мешок, но в потасовке Лутый выпустил бы и его. Так они распределили тяжести на пару – Кригге причиталась доля полегче, из золота и побрякушек, – а Лутый вел Рацлаву. Лодыжка, которую она подвернула при побеге, опухла и покраснела, Рацлава едва наступала на поврежденную ногу, но Лутый нещадно понукал подруг. Те старались и держались стойко. Он подбадривал их и тут же подгонял еще яростнее, почти не давая времени на сон и отдых, – быстрее, вниз, по угорью…
Только единожды они развели костер: Кригга прижгла Лутому рану на ухе, – чтобы не пристала хворь, – а все остальные ночи проводили в темноте. Ели они что придется. Пили из горных ручейков.
– Хорошо, что мы сбежали летом, – заметил Лутый. – А то бы сразу померли.
Его спутницы были слишком измотаны, чтобы отвечать.
И однажды, ближе к вечеру, они достигли перелеска и схоронились в зарослях. Подле Матерь-горы не рисковали показываться ни крупные хищники, ни лиходеи, но все же Лутый призывал быть настороже.
Беглецы устроились под небольшим холмом. Рацлава сразу же уснула, свернувшись калачиком; Лутый сторожил рядом. Прислонившись спиной к земляному валу, он стянул сапоги, чтобы трава щекотала ступни.
Он продолжал бояться, но ему вновь стало так щемяще-радостно, что захотелось закричать на все голоса. Удержаться было несложно: мозги имелись, да и ко сну уже клонило страшно.
Кригга вернулась, набрав в подол мелких кислых ягод – зато кругленьких и аленьких, а ничего крупнее у Матерь-горы все равно не росло.
– Ночи коротенькие пошли, – сказала Кригга, устраиваясь под боком. – Любопытно, когда летний солнцеворот?
Лутый пожал плечами и положил в рот целую пригоршню ягод.
– Сколько дней прошло как мы сбежали? Ты считаешь, Лутый? Три, четыре?
