От волнения его зрение стало остро как никогда – Лутый различал даже мельчайшие узоры мозаики, когда крался по полумраку лабиринта, – но пальцы тряслись так, что лампадку пришлось отдать Кригге. Правда, и Кригга справлялась немногим лучше. На стенах плясали длинные тени. Отсветы от лампадки скользили неровно, а самоцветы, выхваченные глазом Лутого, бешено сменялись другими, оттого весь ход казался ему безумно-танцующим, хитро подмигивающим, бесконечным. Даже темнота была не холодная, а пряно-коричная, душная, и вокруг – камни и золото, а света все меньше и меньше, почему, боги, почему, так ведь ничего не стоит сбиться…
Ногти царапали ткань. Лутый разворачивал полотна, чтобы свериться, и свертки падали, потому что руки уже ничего не держали; лоб взмок, а дыхание участилось и стало совсем поверхностным. Лутый вглядывался в наполовину смазанные угольные чертежи – ничего страшного, убеждал он себя, он и без того все помнит. А потом принимался мысленно упрашивать: не сходи с ума раньше времени, не сходи, сначала – выберись на поверхность…
Кригга помогала ему как могла – она бродила возле этих коридоров, пока Лутый сторожил Рацлаву, играющую Ярхо-предателю. Лутый и Кригга распутывали лабиринт, а Рацлава, обессилевшая из-за своей песни, следовала за ними: изнеможенно цеплялась то за локоть Кригги, то – за ее спину и бок.
Темнота обступала все плотнее. Выхода – не видать.
– Сколько проспит Ярхо-предатель? – всхлипнула Кригга.
Не будь Рацлава такой измученной, она бы наверняка огрызнулась – мол, не так часто усыпляет каменных воинов, чтобы знать это. Лутый понимал: Ярхо мог скинуть с себя оковы колдовского сна и нагнать их. Мог воротиться и сам Сармат-змей, уверенный, что все его пленные мертвы.
– Посвети, – хрипло потребовал Лутый, и Кригга подняла лампадку повыше.
Дрожащий палец погладил полотно: Лутый внимательно следил за сплетением лабиринта, и ему показалось, что следующая развилка была зеркальным отображением карты.
– Лутый, – позвала его Рацлава.
Он отмахнулся.
– Направо, – сообщил, утирая лоб. Ладонь была непослушная, чужая. – Идем скорее.
А что, если он ошибся? Самонадеянно принял за выход то, что им никогда не было, и они торопились к тупику?..
– Лутый! – Теперь Рацлава держалась за плечо Кригги. – Я слышу шаги.
Лутый выругался сквозь зубы.
– Ярхо? – спросил он отрывисто, отшвыривая ткани с ненужными кусками карты. Он оставил себе всего одно полотно и крепко зажал его под мышкой.
– Нет. – Рацлава качнула головой.
Лутый перекинул ее руку через свою шею: теперь станет неудобно сверяться с чертежами, но беглецы пойдут быстрее.
До него тоже донесся звук шагов. Это был стук камня о камень, но – множественный, рассеянный. Легче, чем шаг ратников Ярхо. Грубее, чем плавная поступь марл – еще бы! Марлы были слишком нежны и пугливы, чтобы помешать пленникам, но сувары… Лутый до сих пор помнил, как болели бока от их ударов.
Должно быть, слуги встревожились, когда Рацлава околдовала Ярхо, а Лутый и Кригга бросились искать выход.
Однако Матерь-гора оказалась хитрее, чем мог бы предположить раб. Она приготовила для него два хода, извивающихся совершенно одинаково. Один направо, другой – налево: как тут угадаешь, как правильно читать карту? Зеркально или нет?.. Пришлось выбирать наобум – свернуть направо, чтобы позже наткнуться на тупик. И как ошпаренному бежать обратно, волоча за собой драконьих жен.
А на развилке их уже поджидали сувары. Здесь Лутый сплоховал: он, самый внимательный и собранный, позволил себе засмотреться на карту. Поэтому не сразу заметил слуг и налетел на них в полумраке – согнулся, когда ему в живот впечатался каменный кулак. За его плечом завизжала Кригга: лампадка выпала из ее рук и раскололась, лишив их последнего послушного огонька.
– Твою мать, – простонал Лутый. – С дороги!
Он даже не удосужился их пересчитать – шесть? десять? дюжина? – и понесся, лавируя меж ними. Лутый рванул за собой Рацлаву, надеясь, что так суварам будет тяжелее ее схватить. Он услышал, как затрещала ткань ее верхней юбки, стиснутая каменными пальцами. Рацлава приостановилась, накренилась; Лутый обернулся – драгоценные камни на стенах были единственным, что еще призрачно мерцало во мраке.
Рацлава подвернула ногу. Видать, сильно, и дальше могла лишь хромать – Лутый понимал, что поступает жестоко, но выбор у него был не лучший: либо бросать ее, либо по-прежнему тащить за собой. Рацлава даже не вскрикнула. К чему-к чему, а к боли она привыкла.
