Прежде Совьон никогда не видела каменных воинов. Даже сейчас она не успела хорошо их рассмотреть – ни их серых лиц, испещренных ударами мечей, ни доспехов со сколами. Только оценила их проворные движения и тяжелый удар. Их было всего двое, но с противниками они расправлялись страшно ловко и искусно. Еще бы! Какое сопротивление им мог оказать десяток насмерть перепуганных людей? Из них опытных ратников – всего несколько.
В вышине каркал ворон Совьон, а на поляне, у самой реки, кричали мужчины. Кто-то, отброшенный каменным кулаком, проломил лед и пошел на дно. Вопль быстро закипал в горле и так же быстро затихал. Самые юркие из оставшихся в живых уже отвязывали коней от телег и вскакивали в седла, намереваясь скакать назад, к лагерю; не все успевали.
У Совьон даже не возникло мысли бежать. В бою не было место оцепенению или страху – как и всегда, по телу растекался огонь. Душа плавилась от мозга и до пальцев ног, мышцы сокращались, а кровь бурлила. Но когда она налетела на одного из каменных воинов, ее меч со звоном оттолкнулся от гранитной руки. Совьон выдержала первый удар, отразила второй. Отступая к реке, допустила опасную, ненужную мысль: она сражается с тем, кого нельзя убить. Значит, все, что она делает сейчас – лишь отсрочивает неизбежное.
С ее губ сорвался рык. Лезвие меча скользнуло по каменной груди противника, высекая чудовищный звук – разве что искры не прыснули. Совьон тут же опрокинули навзничь, и перед ней кувырком возникло небо, в котором вился ее ворон. Птица спикировала на каменного воина и забила крыльями, вереща почти по-человечески, но у соглядатая Ярхо не было глаз, которых ворон мог бы выцарапать, и кожи, которую бы он сумел порвать. Совьон поднялась на ноги. Вытерла темную кровь, слепившую ресницы, – она не заметила, когда ей успели разбить лицо. Может, при ударе ей сломали и какое-нибудь из ребер, но ярость клокотала внутри, и Совьон не почувствовала боли.
Каменный воин отшвырнул ее ворона, как мелкую муху, – тот пронзительно каркнул, вспорхнул раздавленным крылом и упал. Совьон набросилась на соперника с новой силой, и ее меч лязгнул о меч, выбивая град ударов. Где-то еще плакал рог, зовя на помощь, а потом внезапно затих.
Стоило ей оступиться, как каменный воин одним мощным движением раскроил ей живот. Прежде прочих ощущений появилось то, как
Последний удар обрушился на спину. Совьон рухнула набок, прижавшись щекой и виском к грязному снегу. Какое-то время она еще глядела вдаль стеклянными глазами, а потом ее накрыла тьма.
Маленькая мастерская Бранки напоминала сад. На полках и столешницах переливались ониксовые и агатовые ветви, унизанные малахитовыми листочками; их отяжеляли фрукты. Оранжевые – из пиропа и янтаря, красные – из граната и рубина, лиловые – из аметиста и чароита. Повсюду блестели цветы, и Лутый даже не знал названий многих из них. Лепестки были настолько тонкими и нежными, что казались живыми. Где-то из полураскрытого бутона проглядывала точеная топазовая тычинка, а где-то застывали алмазные слезы росы. Едва Лутый переступил порог мастерской, он удивился и вдохнул полной грудью, но запаха не было. Камень есть камень, даже искусно вырезанный.
– Это все – твое?
– Да, – сказала Бранка не без тени самодовольства. – Как тебе?
Лутый будто бы пропустил вопрос мимо ушей. Он наклонился к вишневому цвету, вытесанному из кварца.
– Ты сказала, что сувары украли тебя еще ребенком и ты не помнишь ничего о мире вне Матерь-горы.
– Так и есть, – отозвалась она. – Тебе нравится?
Лутый снова не ответил.
– Тогда откуда ты знаешь, как выглядят цветы и фрукты?
– Не все, что ты видишь, есть там, снаружи. – Бранка взглянула на носки сафьяновых башмачков. – Что-то я придумала, что-то взяла с изображений на сундуках и тканях, в горе довольно такого добра. Так тебе нравится?
Он продолжал деловито исследовать стебельки и листья, обнаруживая крохотных притаившихся жучков или маленьких сапфировогорлых птичек, прячущихся среди ветвей. Всесильные боги, Лутый – сирота и бродяга, он отродясь не видывал такой красоты и богатства!.. Конечно, ему нравится, конечно, он поражен, но роль, которую он для себя выбрал, не терпела пустых восхищений.
– Ну-у, – важно протянул Лутый, выпрямляясь, – это хорошо.
– Хорошо? – вспыхнула Бранка. – Всего лишь?
