Ночь весеннего равноденствия, в которую Сармат оставлял драконью чешую на следующие два дня, называлась в Пустоши Пламенной ночью. Тукеры разводили костры у каждой кибитки и каждого шатра, и степь, усыпанная огнями, становилась отражением темного звездного неба. Пляски были яростнее, а песни – громче, чем в осеннее равноденствие. Наступало страшное и благодатное время Сарамата-змея, тукерского божества войны, богатства и молодости. Ханы раздумывали о походах, старейшины родов – о свадьбах. Затихали холодные ветра над Пустошью, и степь готовилась к цветению: пройдет месяц – и раскинется ковер из маков, клевера и горечавки. Потянутся к солнцу медоносные травы, и весь мир к югу от Княжьих гор утонет в пестром душистом море, которое, словно ладьи, разрежут кочующие станы.
Тукеры праздновали весеннее равноденствие как новолетие. Считали, что в этот день падали оковы холода и смерти, в которые Кагардаш, соперник Сарамата-змея, заковывал мир. Пробуждалась жизнь, безмятежная и юная, взлелеянная в растущем тепле. Девушки танцевали в золотых и медных браслетах, бренчащих на запястьях и лодыжках, выманивая на звон удачу и славную долю. Юноши проходили обряды и становились мужчинами, а самые храбрые боролись врукопашную среди костров и звезд. Казалось, что огромные ладони пересыпали огни с земли на небо и обратно, и жаркие медовые искры пронзали все сущее.
У Сармата с тукерами была взаимная любовь. Она началась еще до того, как отец сослал его наместником в Криницу – маленькое поселение, нелепо вклинившееся в мощь халлегатских земель, между горным хребтом и участком желтой степи. Тогда, тысячу лет назад, союзы с ханами Пустоши перебивались ожесточенной борьбой, но Сармат не был бы Сарматом, если бы не умел заводить друзей. Некоторые из его тукерских приятелей даже подсобили ему в первом восстании – Хьялме потребовался год, чтобы загнать мятежника за ворота Криницы. Порой Сармат удивлялся, как он, тогда еще по-мальчишески вспыльчивый и не слишком разумный княжич, смог так долго продержаться. В распоряжении Хьялмы, едва успевшего занять отцовское место и отнять у брата невесту, были все войска Халлегата. Воеводой ему служил дядька Тогволод, при котором набирался опыта Ярхо – а Ярхо уже тогда был грозен и смышлен в ратной науке. Обороняться от них целый год, имея за спиной лишь терема Криницы и тукерскую конницу, – дорогого стоило.
«Знаешь, – как-то сказал Сармат Ярхо, уже облаченному в камень: конечно, тот не испытывал любопытства, – иногда я спрашиваю себя, на что я тогда рассчитывал? Поднять восстание, опираясь лишь на кусочек земли размером с халлегатский медовый зал… Вот же дурак».
На удивление, в тот день Ярхо к нему повернулся и даже будто бы сощурил глаза – каменная кожа не дрогнула, не углубились складки на лбу, но странно мелькнул зрачок.
«Зато хулишь Рагне».
«Но, – возмутился Сармат, – Рагне был постарше. Сколько ему исполнилось в год смерти? Двадцать с лишним?.. Ты в этом возрасте уже вовсю битвы выигрывал».
«А ты – просиживал порты в тюрьме».
«С ума сойти, братец, – всплеснул руками. – Ты сегодня такой разговорчивый и едкий, никак камень с языка отслаивается?»
Ярхо не отозвался, и Сармат продолжил:
«Я сделал дурость и выжил, а Рагне – нет. Важен итог. – Он вскинул бровь. – К тому же я сих пор считаю, что самым глупым из нас был вовсе не бедняга Ингол».
Когда Сармат вспоминал его, казалось, будто и не сам он ослепил и замучил Ингола, так горестно звучал его голос.
«Рагне, – провозгласил он, – вот кто был действительно недалеким. Не знаю, чем нужно думать, чтобы вывести свои гикающие дружины против дракона. Против
…Впервые за – страшно вспомнить, сколько! – лет Сармат покинул драконье тело вне Матерь-горы. Он обратился в Пустоши, залитой светом праздничных огней и запахом пряных трав.
Пламя снаружи пылало так ярко, что свет просачивался сквозь красный шелк шатра, делая его почти полупрозрачным. Сармат затянул кушак – у него хватало тукерских халатов и шаровар, но сейчас он одевался на княжегорский манер. Одно дело, если в юности он дополнял наряды, привычные его землякам, вещами южного кроя. Но сейчас – о нет. Как бы там ни было, Сармат – сын северного князя, кровь Халлегата. Должен соответствовать.
Он оправлял ворот алого кафтана, смотрясь в начищенное медное блюдо, заменявшее ему зеркало.
– Волнуешься?
Удивительный случай – Ярхо начал разговор первым. Но наступали другие времена. Странно, если бы изменения обошли даже каменного предводителя. Все же это была
– Нет. – Сармат пожал плечами, оборачиваясь. – А ты?
Губы Ярхо искривились бы, если б сумели.
– Очень остроумно.
Сармат рассмеялся.
