Однажды он бился с Хьялмой – тот сказал, что это не помешает его человеческому телу. Хортим же на поединок вышел неохотно: все-таки Хьялма был болен и не хотелось, чтобы ему стало хуже. Но обошлось.
Выстоять против Хьялмы оказалось не намного легче, чем против Фасольда. Хьялма оставался сильным и ловким, и он легко предугадывал выпады Хортима, будто его намерения считывались, как с листа. После боя рубаху Хортима можно было хоть выжимать, голова кружилась, руки тряслись, но он неожиданно ощутил себя здоровым и непоколебимым.
– В битве делай все что хочешь, – говорил Хьялма, отводя меч. – Изворачивайся, кусайся, лягайся. Только не вздумай умирать. Тебе рано.
Хортиму казалось: раз Хьялма сказал, то само мироздание должно прислушаться. Хортиму рано умирать, ему нужно выиграть войну, отомстить за род, поднять Гурат-град из пепла. Значит, его не сгубят ни тукерские стрелы, ни топоры каменных воинов. И ни Сармат-змей, будь он проклят.
После одного из таких дней Хортим сидел в шатре Хьялмы.
Ночь выдалась на удивление холодной, хотя дело шло к маю. Поднявшийся ветер шелестел в травах: типчак, донник, степной шалфей. Хортим слышал завывание ветра и травяной шорох. Чувствовал запахи, которыми полнилась Пустошь, – от полыни до кустарникового миндаля.
– Как дома, – поделился Хортим. – Льдистые моря, северные фьорды и толща снега по пояс – пожалуй, это и славно, но не для меня. Как вспомню, так дрожь берет.
Хьялма негромко засмеялся.
Сейчас он казался Хортиму настолько родным, что в нем было сложно признать человека, который обещал скинуть его в ущелье за неподчинение приказам. Но каким бы Хьялма не выглядел благодушным, Хортим понимал, что не должен переходить черту. Ему точно не стоило возвращаться к тому разговору или позволять себе вольности.
Он перехватил взгляд Хьялмы, изучающий его лицо. Сегодня Хортим снял с щеки последний лоскуток, пропитанный мазью. Лекари, привыкшие иметь дело с боевыми ранами, были не щепетильны и уже давно сказали сделать это, но Хортим до последнего – по-детски – надеялся, что мазь чудом сгладит рубцы. Заживающие ожоги потеснили старые, спускающиеся от правой скулы и ниже, на тело через шею. Оплыл правый висок кусочек лба, сгорела часть брови. Кожа на подбородке и левой щеке, перечерченной шрамом, стала сморщенной, будто старческой. Был слегка задет рот.
Все же Хортим предпочитал думать, что и новые ожоги оставил Сармат.
– Отец рассказывал, что некоторые тукерские ханы носят личины, – грустно улыбнулся Хортим. – Кожаные. Медные. Бронзовые. И никогда не снимают, чтобы никто не видел их лиц – говорят, неизвестность внушает страх. Думаю, это хорошая мысль.
Хьялма сощурился.
– Тебя это тревожит?
Взглянув на себя несколько раз после битвы, Хортим начал избегать всего, что могло бы отразить его лицо – спокойной водной глади или начищенного оружия.
– Немного, – признался он. – Я знаю, что не должно. Есть дела поважнее, да и я уже давно хожу со шрамами. Мне не стоит трястись из-за очередной покореженной кожи, но… – Он стиснул пальцы. – Не знаю, как объяснить. Пускай. Это пройдет.
– Шрамы не помешают тебе стать хорошим князем, – заметил Хьялма. – Как мне не помешала болезнь. Кожа – это всего лишь кожа. Тело – лишь тело. Ты еще молод, Хортим Горбович. Объяснимо, что тебя беспокоит, как тебя видят.
Тут Хортим, сам от себя такого не ожидая, начал говорить о болезненном, вечно кровоточащем внутри.
О том, что его учили, каким должен быть князь: внушительным, статным, располагающим к себе. Был бы он таким, его бы не испортили никакие ожоги. Но Хортим не внушителен и не статен, хотя многие князья его возраста выглядели подобно, и были увенчаны боевой славой, и не казались жалкими тщедушными бродягами. Князь должен выделяться из толпы и приковывать взгляд, но Хортим рядом с прочими, особенно – со своими дружинниками, – выглядел как печальный обожженный птенец.
Когда он начал рассказывать про брата (обликом – точь-в-точь правитель древности, сошедший с фресок), Хьялма хмыкнул.
– Братья, – понизил голос. – Моя любимая тема. Что ж, Хортим Горбович, давай подумаем. Я выгляжу как правитель древности, сошедший с фресок?
Еще бы.
– И ты считаешь, что я всегда так выглядел? – Хьялма засмеялся. – Весьма наивно. В юности я был хлипким больным княжичем, которого в любое время мог скрутить кашель – на военном совете, важном приеме или на глазах у всего Халлегата. А еще у меня было четверо братьев. Наследников – предостаточно. Не беру в расчет младших, те еще в игрушки играли, но второй княжич не успел вырасти из юноши в мужчину, а его ратная слава уже гремела. Третий мог очаровать едва ли не любое существо, ходящее по земле. Он был красив, обходителен и красноречив. – Хьялма склонил голову вбок. – Думаешь, советники не приходили к моему отцу? Не шептали ему на ухо, что старший сын вышел слабым и лучше бы передать престол другому?
Хьялма подцепил чарку с травяным отваром – вино он пил редко.
– Но потом я вырос, – сказал просто. – Научился вести себя, и советникам пришлось худо.
Хортим молчал, словно весь обратился в слух.
