И теперь я крутил в руках письмо от княжны Юлии, не решаясь его распечатать. Воспоминания, теплые и горькие, нахлынули на меня, словно морская волна. Двенадцатилетняя девчонка, двоюродная сестра Эмиля, приехала к нему погостить. Я и не знал, что эта маленькая пигалица с удивительно серьезными светло-зелеными глазами приходится великому князю двоюродной внучкой по его брату. Тогда ее дедушка как раз попал в немилость и чем-то прогневил князя, и его семья отправилась в ссылку к северным границам княжества. Тяжелая и неблизкая дорога, неспокойная ситуация на границе, почти разоренное родовое гнездо — все это заставило отправить маленькую наследницу в поместье к родственникам, к семейству Бурже. В наши с Эмилем обязанности вменили присмотр за девчонкой, чему друг совершенно не обрадовался. Нет, конечно, в их скромном поместье были слуги, но нанимать ради свалившейся на голову девчонки учителей и няньку никто не собирался, Бурже уже тогда испытывали серьезные финансовые затруднения. Ее просто терпели, и бедняжка оказалась вырванной из привычного окружения роскоши и любви, в котором любой ее каприз тут же выполнялся. Мне было искренне жаль нечастную малявку, которая глотала слезы от того, что ее платье недостаточно выглажено, банты повязаны неровно, а на левой туфельке образовалась потертость. Она напоминала мне самого себя, когда я очутился в приюте, тоже лишенный тепла домашнего очага.
Эмиль презрительно фыркал, кривился и крутил пальцем у виска, когда я терпеливо завязывал ей новый бант, обещал купить новые туфельки и просил служанку лучше выглаживать ее платья. Юля не могла пройти спокойно даже мимо неровно висящей картины, в беспорядке валяющихся вещей, а возле искривленного временем дуба на идеально выстриженной лужайке у церкви она вообще разревелась, не в силах пережить такого несовершенства. Я говорил и Эмилю, и его родителям, что ее болезненное удержание внимания на таких вещах нельзя игнорировать, потому что со временем это может приобрести тяжелые формы, но до меня тоже никому дела не было. А самое страшное, что для ее обучения так никого и не наняли.
Поэтому я отмахивался от Эмиля, тянущего меня в очередной кабак, и занимался с Юлей богословием, математикой и географией, одним словом, теми предметами, которые сам любил. Она оказалась удивительно прилежной и способной ученицей, подчас схватывая на лету и сложные философские понятия, и изящные математические ходы, а про дальние путешествия вообще слушала, открыв рот и уставившись на меня громадными зачарованными глазами. Каждое лето и зимние каникулы, когда я вместе с Эмилем приезжал к ним погостить, Юля встречала меня радостным визгом, бросаясь на шею, потом смущенно оправляла платье и церемонно здоровалась, вспоминая, что она хорошо воспитана и вовсе не простолюдинка. Но через три года расположение князя вновь сделало крутой поворот, ее семью вернули в столицу и осыпали всевозможными милостями.
А Юля расстроилась. Когда за ней приехал отец, она наотрез отказалась покидать поместье, но ее никто даже слушать не стал. Сцена была ужасной. Я и не заметил, как девочка выросла и превратилась в прелестного подростка, который успел в меня влюбиться… Больше я Юлю не видел, а ее письмо с признанием бережно хранил, пока не попал в плен в Асаде, где и потерял безвозвратно.
Я успел привязаться к Юле, воображая, что она моя младшая сестренка, близкий и родной человек, успехам которого радуешься, а из-за неудач переживаешь. Я сильно тосковал по ней, но сейчас понял, насколько мудр был отец Георг, который отговорил меня от попыток ее увидеть. С ней все было хорошо, она вернулась в привычное окружение и заняла именно то место, которое было ей положено от рождения. И я радовался, что теперь Юля уже выросла и помолвлена. Все проходит, и боль, и радость, оставляя только слабую рябь на безбрежной глади океана жизни, тотчас уносимую ветром времен…
Сейчас юная княжна вспоминалась мне как тихий шепот ленивых волн, уносящих наши жизни все дальше и дальше друг от друга… Я распечатал письмо и быстро пробежал глазами аккуратные ровные строчки.
Княжна Юлия была в столице и ожидала меня в гости завтра к обеду. Официальный тон письма скрашивала небольшая приписка в конце: "Я ужасно соскучилась по вам, господин Тиффано!"
Я улыбнулся детской непосредственности Юли и собственным теплым воспоминаниям, но улыбка мгновенно сползла с лица, стоило мне вспомнить о том, ради кого я это затеял. Лидия! Это даже не рябь и не волна, это целое течение, холодное и темное, существующее вопреки всем законам мироздания, текущее, куда и как вздумается, и увлекающее за собой все, что неосторожно попадется ей на пути. Мне до сих пор чудился ее восхищенный шепот и жадный восторг в глазах, когда она смотрела на полотенце…
Это постыдное воспоминание будило что-то странное во мне, какое-то похотливое самодовольство, от которого я тщился избавиться, забыть, стереть, заглушить работой, но не мог… Я скомкал в руке ни в чем не повинное письмо и отшвырнул его в сторону, пытаясь собрать вместе растревоженные мысли.
