И снова он, как тогда, в лесу, поправил прядь упавших на глаза волос. Отчаянно желая, чтобы он заправил ее за ухо, Алана все же отшатнулась:
— Пожалуйста, оставьте меня в покое. Да, я понимаю, конечно. Я… — Голос ее дрогнул. — Хочу прекратить эту игру. Пожалуйста. Я знаю, мое мнение мало…
— Прекрати, — неожиданно перебил ее Даор Карион. — Если бы твое мнение мало значило, сегодня утром я бы не согласился оставить тебя на весь день только потому, что ты об этом попросила.
Алана испуганно замолчала. Будто почувствовав это, герцог смягчился:
— Алана, когда ты так унижаешься, это очень… неприятно мне.
Удивительно, теперь он будто подбирал слова, к чему-то прислушиваясь.
— Простите, — скорее по привычке извинилась Алана.
— Тебе не за что извиняться, — задумчиво проговорил Даор Карион. — Пойдем. Мы обязательно вернемся к этому разговору.
Он не спрашивал, но Алана закивала, радуясь передышке. Сердце колотилось как бешеное.
— Я просто хотела сказать: со мной не нужно играть, чтобы получить что-то, — тихо, оправдывающимся тоном проговорила она.
— Я могу позволить себе не играть, Алана, — ответил черный герцог, укладывая ее руку на свое предплечье привычным хозяйским жестом.
— Вы не боитесь, что нас увидят?
— Ты уже задавала мне этот вопрос — на балу. — И снова в его голосе загорелись искорки смеха. — Но если тебя это успокоит, мы за отводящей глаза завесой.
— Поэтому все проехали мимо нас, — кивнула Алана, довольная, что тема сменилась. — А я все думала, почему никто к нам не подошел. Как на совете?
— Примерно, — не стал объяснять Даор Карион. — Но совсем скоро придется обходиться без заговоров. Так что я сниму завесу сейчас, чтобы ты заранее привыкала, что твоя репутация страдает от общения со мной.
— Я не это имела в виду ни тогда, ни сейчас, — попыталась оправдаться польщенная Алана.
Было неожиданно светло для глубокой ночи. Круглые окна кельи второго этажа, как и всегда, не закрытые даже полупрозрачным пологом, изливали холодный белый свет потоком, заполнившим все помещение. Это было первым, что увидел Келлан, очнувшись: пронзительный свет полной луны, озарившей собой ясное беззвездное небо.
Сияние резало глаза, вонзаясь глубоко внутрь черепа сотней тонких раскаленных иголочек. Келлан зажмурился, прогоняя резь, и сосредоточился на чувстве присутствия в келье еще одного человека. Еще не успев разглядеть своего посетителя, он уже знал, кто это: боль, которую Келлан никогда не ощущал раньше, но безусловно родная, терзала сейчас мучимого и виной, и страхом, и болезненной радостью Келлфера.
— Что с Аланой? — спросил Келлан, все так же не разлепляя век.
— Она в полном порядке, — тихо ответил Келлфер.
Нет, отец не врал: в памяти мелькнуло чистое, открытое лицо без тени страдания, почему-то укутанное шерстяным платком, и тут же исчезло, оставляя измученного Келлана в пустоте. Теперь эта пустота была окрашена надеждой и радостью, и Келлан, не сдерживая себя, улыбнулся. Значит, цела. Значит, он так и не причинил ей вреда в своем беспамятстве.
Смутно, как сон, Келлан вспомнил, как вел Алану через лес, крепко держа за руку. Это было похоже на пугающую фантазию: бесконечный путь сквозь черные ели, не разжимая рук, быстрый шаг, ее дыхание рядом — и почему-то лишь ощущение присутствия любимой, будто Келлан не хотел видеть ее лица. Он не оборачивался: взглянуть в ее лукавые, злые глаза его двойнику, прорывавшемуся сквозь лес к точке перерождения, казалось ошибкой.
Лукавые. Злые. У Аланы.
Келлана как ледяной водой окатило.
Он попытался поймать двоякое чувство за хвост, но ему не удалось, и мысль тоже растворилась, оставляя за собой пустоту. Пустоту — и тот осмысленный тогда, но кажущийся иррациональным сейчас забег. И Алану, добрую и нежную Алану, почему-то замышлявшую его убить.
Чего, конечно, быть не могло.
— Я был болен, — выдохнул Келлан, сжимая пальцами виски. И тут же взвился: мимолетная мысль Келлфера, чудовищная и все объяснявшая, ударила в самое сердце.
— Это был мой заговор, — подтвердил Келлфер и вслух. Слова давались ему непросто.
— Почему? — только и смог вымолвить Келлан. Хотелось вскочить, перевернуть кровать, дать волю кипевшему внутри яростному огню, но было сложно даже шевельнуться: и руки, и ноги, и даже шея превратились в теплые мягкие тряпки, расслабленные и обессиленные. И все же Келлфер отшатнулся, на миг потеряв равновесие: Келлану удалось оттолкнуть отца от кровати. Горло засаднило от шепота.
