Однажды Юории удалось соблазнить одного из его личных охранников, и тот поведал, что у дяди иногда появлялись женщины из благородных, но, когда она попыталась найти их, оказалось, что ни одной уже нет в живых. «Мотив, которым ты руководствовалась, расспросив Лиолана и тем отправив его на смерть, не имеет смысла, Юория, — сказал ей дядя в следующую их встречу. — Не позволяй этому стать проблемой». Сбивчивых извинений униженной Юории он, как и обычно, не дослушал.
Извинений герцог Даор никогда не любил. И сейчас, когда она провалилась, отступив от данного ей приказа, Юория понимала, что единственное, чем она может смягчить свою вину и даже, вероятно, убедить дядю в своей дальновидности, ей недоступно. Портреты Аланы дочери Ласа были у каждого вольного наемника, у каждого трактирщика, у каждого бродячего торговца всех девяти земель. Она допросила мать приемной матери мерзавки, но старушка, несмотря на смертельную дозу пузырчатки, не смогла ответить, где ее внучка. Единственная, кто знал об этом наверняка, была объявлена предательницей, болталась в петле на потеху воронам и ничего уже не могла поведать. Вестер, после измотавшего его больше, чем кухарку, проникновения в разум, выразился ясно: она рассказала обо всем только дочери. Идиотка! Как можно было не кричать о таком на каждом углу! Как можно было не рассказать об этом половине деревни!
Алана все время думала: мама знала, что выбраться из Приюта нельзя? Поэтому отправила ее сюда, усыпив, чтобы глупая упрямая дочь не последовала за ней в пекло? Вила еще и подписала договор заранее. Балгар сказал, что разорвать его без одобрения директоров Приюта невозможно, а директорам не пристало общаться со слугами.
Десять лет!
Беспомощность и неопределенность сводили с ума. Помогал лишь змеиный крест: каждый раз, когда Алана вспоминала, как бросила родных в Зеленых землях и отсиживается за высокими безопасными стенами, она сжимала его так сильно, что снова чувствовала хранимое им мамино тепло, — и только тогда ненадолго становилось легче.
В ведение Алане отдали одну из отдельно стоящих далеко от основных корпусов кухонь, и она разложила свои немногочисленные вещи в простеньком, примыкающем к ней помещении — там же, где стояла безыскусная, но удобная кровать за занавесью из кожи. Алана исправно выполняла свою работу: варила громадными кастрюлями супы и каши, запекала тазами жаркое, замачивала травы и фрукты в кипятке, процеживала и разливала по кувшинам свежее молоко, терла в пюре разнообразные овощи, вялила тонко нарезанное оленье мясо. Куда отправлялась приготовленная еда, кухарка не знала: в какой-то момент готовые блюда просто исчезали со специального стола, а через некоторое время в шкафах обнаруживалась пустая и абсолютно чистая посуда.
Слуг было много, никак не меньше пятидесяти человек, — и это только из тех, кто пришел на общее собрание в день ее принятия на службу. Все они жили разрозненно, обычно пересекаясь только утром, когда распределяли поручения на день. В основном это были мужчины и женщины на вид старше пятидесяти, ровесников Аланы не нашлось совсем. Многие из них, как они гордо рассказывали, служили в Приюте десятилетиями, не возвращаясь в родные земли. Поначалу это здорово удивляло Алану: разве не рождаются у слуг дети? Но одна из ухаживающих за фруктовыми деревьями женщин объяснила, что заводить детей в Приюте запрещено: в атмосфере изменяющихся законов пространства слишком велик был риск родить ребенка-уродца. Она же рассказала, что слугам нельзя вступать даже в разовые отношения с послушниками: за такое последних скидывали «вниз» или выгоняли из приюта, а слуг отправляли восвояси. Алану, впрочем, эти правила не интересовали: брак — последнее, чего она хотела от места, в котором оказалась против собственной воли.
Глубоко погрузившись в отчаяние, Алана не хотела ни с кем общаться, а другие слуги, сделав несколько попыток сблизиться с угрюмой новенькой и наткнувшись на ее отстраненную вежливость, в нерабочее время разговорить больше Алану не стремились. Да и повода не было: первые недели Алана совсем не посещала маленькую столовую, где эти немного странные мужчины и женщины собирались по вечерам, чтобы послушать музыку и поиграть в карты. Ей не нравились их просветленные, будто в фатиумном трансе, лица и их спокойная покорность. Они говорили, что жизнь в Приюте — это долгое и счастливое пребывание в чуде. Слуги почти не болели, медленно старились, почти всегда были веселы.
Стоило ей спросить у них про портальные окна, оказалось, что интересоваться подобным — против каких-то негласных правил, и никто ничего не знает, и вообще справляться о новостях из большого мира — моветон. Со своим стремлением найти выход, о котором она проговорилась лишь в самом начале, Алана быстро стала почти изгоем. Ее жалели как блаженную все, кроме Хелки.
