Вокруг уже вовсю гарцевали успевшие заговорить лошадей герцоги. Алана встретилась взглядом с Йорданкой, и ее будто холодной водой окатило: такая ненависть лилась сквозь льдистые глаза. Лихорадочно осматриваясь, Алана скользнула взглядом по вытянувшемуся лицу Амена Рианона, по невозмутимому Лианке, по скрючившейся на седле, но все равно смотрящей во все глаза Сильвиа, все еще закрывавшей обмороженную часть лица платком, по возмущенно-несчастному лицу тут же спрятавшей глаза Юории, по подтягивающей повод Гвиане, по ошарашенно поднятым бровям воинов-мужчин. Разумеется, даже не будь это черный герцог, происходящее считалось бы верхом неприличия. К тому же воздушной спинки они видеть не могли…
Раньше Алане казалось, что тот миг, когда ее вывели вперед на совете, был страшнейшим для нее, никогда не любившей внимания. Но этот походил на кошмар, и вместе с тем в этом кошмаре крылось что-то, от чего не хотелось просыпаться.
— На нас все смотрят, — еле смогла сказать Алана, но в ответ на ее плечи легли его сильные руки, фактически заключая в объятия. Даор взял повод обеими руками, придерживая и Алану, хотя между ее спиной и его животом оставался воздух, за что она была ему благодарна.
— Никто из них не посмеет и слова тебе сказать, — отозвался черный герцог откуда-то сверху. — Мы поедем первыми, остальные за нами. Держись за луку или за мои руки. Если станет сложно, скажи мне.
Ночь и так была промозглой, но, когда они ступили во влажный после ливня, леденеющий на глазах лес, спутникам стало сложно оставаться спокойными: согревающие заговоры давно рассеялись, а застывающая морось висела в воздухе как плотный туман и мороз щипал разгоряченные лица. Первые люди Империи кутались в свои шарфы и шапероны, прятались за полосами ткани от холодного воздуха и тяжело, надрывно дышали.
Девочка тоже сжалась в руках Даора в маленький и трогательный комочек. Ей холодно не было — не могло быть, учитывая его близость и горячую демоническую кровь, — но за седло она держалась так крепко, что пальчики под перчатками наверняка побелели и болели. Герцогу хотелось погладить ее изящные кисти, чтобы напряжение ушло, но он не давал себе лишний раз прикасаться к Алане: она и так чувствовала себя не в своей тарелке. Еще в начале пути поняв, что ее скованность не проходит, Даор расширил кольцо своих рук так, чтобы она задевала их только изредка во время резких прыжков лошади, и через некоторое время с облегчением и досадой увидел, что спина ее чуть выпрямилась и поясница перестала зажиматься. Алана держалась на удивление стойко, не жалуясь даже спустя час езды, хотя он понимал, что не привыкшей к галопу девушке приходилось непросто.
Она еле доставала герцогу до ключиц, и, когда ветер содрал с нее платок, поднятые ветром пушистые волосы защекотали ему подбородок. Иногда Даор чуть опускал лицо, и тогда тонкий аромат ее волос и кожи наполнял его желанием прижать девочку к себе намного крепче. Ему хотелось, чтобы, испугавшись какого-нибудь препятствия, Алана схватилась за него, ища защиты, и он мог бы поцеловать ее в макушку, успокаивая.
Модификация седла была нужна ему даже больше, чем ей.
Поцелуй он Алану сейчас — она снова пригнулась бы к шее лошади, избегая его прикосновений. А так Алана просто привыкала, что Даор рядом, и больше не пыталась убежать. Ему нравилось, как постепенно девочка начинала тянуться к нему, сама того не понимая, как вспыхивала смущением — уже не страхом. Сейчас же, пока она не расслабилась, еще сокращать дистанцию было бы жестоко, как метко охарактеризовала это сама Алана. Впервые за свою долгую жизнь и Даор рассуждал так. Обычно его удовольствие играло для него не просто основную, а единственную роль, сейчас же он позволил бы Алане ехать с Теа, если бы не боялся за нее.
Плечи сводило от желания прижать ее к себе.
Что эта девочка делала с ним? Как ей удавалось? И снова Даор повертел в уме слово «любовь» — слишком куцее для описания происходящего с ним. Было еще одно, что он никак не мог отнести к себе, то, от чего когда-то предостерегал его дед. Оно касалось судьбоносной связи эр-лливи.
