Эр-лливи была необратимой, вечной, ее нельзя было разорвать или перебросить. На свете существовали единицы связей, почти все они базировались на крови, о большинстве люди даже не догадывались, некоторые использовались или заострялись в темных ритуалах. Но эр-лливи была другой. Это переплетение связывало и тела, и души, да так крепко, что один из пары мог чувствовать боль другого и брать на себя его страдания и раны и так же мог делиться счастьем. Мир того, кто выбрал истинную связь, как ее называли на древнем языке, хоть и не ограничивался эр-лливи, но и более не существовал без пары. Ради общего счастья и благополучия такой человек мог превзойти собственные пределы. Эр-лливи меняла связанных людей: они становились сильнее, их возможности расширялись. И даже проклясть одного из пары было невозможно — проклятие теряло цель, растворяясь во внутреннем единстве двоих.
Рассказывая это, Келлфер впервые за все время, что Келлан его знал, был близок к слезам. Он не задал тогда отцу вопрос о связи — это было не нужно, — Келлфер решил дать ей развернуться позже, после свадьбы, по какой-то причине рассудив, что матери Келлана она не понравится. Отец считал это одним из страшнейших упущений за свою жизнь.
Если Ингард был прав, Даор Карион не отказался бы от Аланы.
И все же одно вселяло надежду: связь не возникла спонтанно между двумя родными душой и предназначенными друг другу людьми, как бывало обычно. Собственно, их духовного родства нельзя было и предположить: Алана светилась чистотой, а темнее Даора Кариона Келлан никого не знал. Это означало, что герцог, почувствовав возможность, дал эр-лливи распуститься, выбрал ее, — а значит, Алана тоже должна была согласиться, чтобы связь вступила в полную силу.
Келлан старался не думать о том, что означала односторонняя связь с таким человеком, как герцог Карион.
«Она не выберет», — шептала Келлану призрачная коварная надежда.
Несмотря ни на что, образ прильнувшей к его плечу Аланы не мерк и надежда светилась, то ли помогая Келлану, то ли изматывая его.
И змеиный крест теплел в тайном кармане камзола, у самой груди.
Что-то вырвало Келлана из сонного забытья, и это само по себе было странно.
Сначала он не понял, что произошло: наполовину съеденная тучами луна светила тихо, и воздух не дрожал, не было криков или других резких звуков — и все же сердце ударялось о ребра.
Келлан рывком поднялся с кресла — он заснул сидя, прямо в одежде — и подошел к окну, всмотрелся в ночную даль. Заснеженные ели мирно покачивались где-то внизу. На улице никого не было.
Келлан оперся на подоконник и приложил горячий лоб к холодному стеклу. И тут осознал, что изменилось.
Звона защиты больше не было слышно.
Прежде чем шепчущий понял, что это значит, он уже услышал в своем разуме далекий голос Сина:
И Син пропал.
Значит, Келлана как воина и не рассматривали. В этом чувствовалась рука отца.
Не давая себе и мига промедления, Келлан выбежал на лестницу, на ходу связываясь с наставниками. Большинство были на ногах и уже организовывали кто защиту, кто эвакуацию, но восьмерых ему пришлось разбудить — ощутить весь их страх — и передать слова Сина.
Когда Келлан оказался на улице, двор уже кипел движением. Послушники быстро шли, иногда переходя на бег, оглядывались, всматривались в хмурое пустое небо, испуганно переговаривались. Келлан ощущал волны страха, подхлестывающие детей, и походя тушил их, стараясь не дать ему обернуться паникой. Послушники последней трети держались лучше и на удивление хорошо организовывали младших. Мимо спокойно — и Келлан знал, чего ему стоило это внешнее спокойствие! — прошел Мирст, ведущий послушников за собой, а замыкала колонну только вчера покинувшая лазарет Олеанна. Она кивнула в направлении главного корпуса, а затем посмотрела на Келлана сияющими азартом глазами, и он ощутил, как воительнице не терпится вернуться к периметру.
— Келлан, пошли, — услышал он голос отца.
Сейчас Келлфер почему-то совсем не выглядел устало. Келлан с удивлением смотрел на его суровое, но сияющее силой лицо и не мог понять, что произошло.
— Ты идешь в зал? — спросил он у отца.
