— Как же я тебя ненавижу…
Сотник дернул Дьюлу за волосы и вытащил кляп так быстро и грубо, что едва не прихватил с ним пару зубов.
— Говори! — Княжич — или уже молодой князь? — попытался рявкнуть, но невольно взвизгнул и содрогнулся всем телом так, словно был готов сию секунду разрыдаться.
— Что ты хочешь услышать… светлость? — прохрипел граманциаш, откашлявшись и переведя дух. — Я всего лишь исполнил желание твоего отца. Осмелюсь напомнить… это было совершенно искреннее, страстное желание. И не я его вселил, не я пришел к вам в дом, предлагая свои услуги. Меня разыскали и оторвали от дел… еще спасибо, что не так внезапно, как сегодня.
— Ты… — Корвин, похоже, впервые осознал, что смотрит на висящего на дыбе пленника снизу вверх, и это пробудило в нем негодование, на время взявшее верх даже над скорбью. — Ты вселил в статую душу его
— Я вселил живую душу… — Дьюла тряхнул головой, прогоняя вновь нахлынувший туман. — …Меня об этом и попросили.
И он все-таки заглянул в Книгу.
…первым, что помнила Лала, были Его руки. Его широкие ладони с мозолями от меча и поводьев, со следами старых порезов. Массивный перстень с красным камнем. Все это источало особый, неповторимый запах. Она помещалась на Его ладонях целиком. Она была Рядом.
Был Он и были Другие; Он, конечно, важнее всех. Лала сопровождала Его в походах и путешествиях, повидала множество стран и три моря, слышала звучание двадцати с лишним языков. Она охраняла Его от Других и иногда пыталась накормить, поймав какое-нибудь животное, но добыча всегда оказывалась слишком юркой, и Он со смехом трепал ее по мохнатой холке, твердя, что для охоты есть другие собаки. Когда Лала болела, Он сидел Рядом, поил и кормил, переживал — правда, если приходили Другие, отстранялся. Постепенно Он начал отстраняться чаще, но все равно оставался большей частью мироздания, и, если Его Рядом не было, она просто ждала — ждала и знала, что рано или поздно Он снова появится.
Когда-то огромный мир сжимался: сперва до одного города, потом — замка и двора; нескольких коридоров и комнат; в конце концов осталась единственная комната. Лала почти все время спала, но даже во сне чувствовала, когда Он приходит, чтобы побыть Рядом. Он что-то делал за столом, под которым она лежала, но это было для отвода глаз, на случай, если неожиданно придут Другие. Лала ничуть не сомневалась, она знала Его лучше, чем Он сам себя знал.
Однажды пришел Другой, который понимал Лалу слишком хорошо.
Мир может стать больше, сказал он, мир может стать ярче. Вы с Ним будете Рядом — ближе, чем ты способна себе представить. Он будет тебя любить, как никогда раньше не любил. Ты станешь для Него всем, но поначалу тебе будет больно и страшно, а закончится все великой печалью.
Все так и случилось: поначалу ей было больно. Каждую косточку в ее теле размололи в муку, плоть перетерли в кашу и все это залили в новую форму, одновременно знакомую и чужую. Когда она вновь открыла глаза и услышала чей-то плач, Он был рядом, смеялся и плакал, что-то говорил, но она ничего не понимала. Ей пришлось очень долго учиться понимать самые разные вещи, даже те, которые раньше казались такими простыми. Она знала, что значит слово «нельзя», но теперь «нельзя» стало все, что раньше было можно…
Нельзя выть.
Нельзя ходить на четвереньках.
Нельзя есть, опустив лицо в миску.
Нельзя сидеть на полу, положив голову Ему на колени.
Но мир действительно стал больше, и сложное постепенно делалось если не простым, то хотя бы понятным. Лала научилась издавать нужные звуки, когда к ней обращались — называя почему-то Агатой, — и должным образом изменять лицо. Она была готова на все ради Него, особенно ради тех моментов, когда Других не было рядом и можно было окружить Его собой и своей любовью. Он, как правило, не возражал.
И вот настал день, когда…
— …это был пир в честь визита посла из Рума, — говорил Корвин, и темные глаза на побелевшем лице казались необыкновенно большими, но тусклыми, будто юноша ослеп. Его взгляд был устремлен в прошлое. — Агата… Лала… в тот день она с самого утра была сама не своя. Все роняла, отвечала невпопад, плакала без причины. В конце концов бросила все хозяйские дела и слонялась по коридорам с неприкаянным видом. Отец был слишком занят посланником, чтобы как следует встревожиться, но попросил меня узнать, в чем дело. Я подошел. Я спросил. — Он спрятал лицо в ладонях и немного помолчал. — Она сказала: «Кажется, мой мальчик, сегодня зайдет Солнце». Ты понимаешь? Ну конечно, понимаешь, ты же сам вложил в нее эти слова. А я не понял.
— Я ничего не вкладывал… — сказал Дьюла, но услышал его только Мирча Каменный Лоб, стоявший поодаль с мрачным лицом.
