— Я очень-очень Вам благодарна! Вы даже не представляете, что для меня значит возможность родить своему суженному сына! — всё ещё с трудом справляясь со своими эмоциями, Мэй транслировала вокруг себя радость и воодушевление. Невозможность рожать никого, кроме себе подобных лисиц, была больной темой всех кицунэ-аякаши, которые влюблялись в кого-нибудь искренне, и в итоге приходили к мысли о невозможности родить своему избраннику наследника.
— Хех… отчего же, очень даже знаю… — взгрустнул старичок, но вот он быстро покинул свои грустные воспоминания и мысли, вновь вернувшись в реальность к Мэй, — Я надеюсь, ты пригласишь меня на свадебную церемонию? Хоть я и не любитель покидать своё логово, как ты знаешь, но на твоём бракосочетании быть обязан. Да и Нуру хочу повидать!
— Конечно!!! Завтра меня ждут дома у Святозара, где того поставят в известность, что я теперь его третья жена, — расплылась она в проказливо-довольной улыбке, — Я уже всё обсудила с его старшей женой и мы пришли к соглашению, осталось теперь сообщить об этом нашему мужчине.
— Оххх… Какие же вы наивные… — насмешливо прозвучало от пожилого тануки на услышанное ранее от Мэй, — если Святозар это мой старый друг Нурарихён, то… Хотя, если он сам не подаёт виду и не выражает… Хм… Ладно, это уже его дело… — а после диалога самого с собой Кенмэй, вновь глянув на свою воспитанницу, произнёс, — Вот вроде бы ты уже взрослая девочка, но порой такая наивная.
Кенмэй был знаком с Нурарихёном более десяти веков, и всё это время ценитель женской красоты и хорошего саке с успехом избегал любых отношений, которые могли его обременить и привязать к чему-либо, не важно, к разумному ли, какому-то месту или даже событию. Нурарихён дорожил своей независимостью и свободой от обязательств перед кем-либо. Тануки не знал точного возраста своего старшего товарища, но когда в начале шестого века н. э. ещё совсем неопытным щенком он был пойман Нурой за хвост в момент, когда пытался стащить, как он думал, у задремавшего путника его продовольствие из походной котомки, Нурарихён уже был одним из самых уважаемых и почитаемых ёкаев Японии, но при всём при этом не имевшим своего Хякки Яко. Он не желал брать даже такую ответственность, ему было проще быть одному. Так что поверить в то, что настоящего Нуру обвели вокруг пальца и без его на то ведома и согласия собираются женить на себе, Кенмэй не мог.
Ещё около часа Мэй провела со своим «приемным отцом», во время которого она делилась с ним новостями о произошедшем в мире, последних событиях, но наступило время прощаться и, напоследок чмокнув в мохнатую щеку Кенмэя, лисичка пообещала ему сразу же, как только они согласуют дату, прислать тануки его приглашение на свадьбу.
— Хех… Кто бы мог подумать, старый развратник жив и даже не соизволил сообщить об этом своему старинному другу! — возмущённо пробормотал тануки, вслед рассеивающемуся ощущению былого присутствия кицунэ, ушедшей порталом в Пекин. У Мэй были дела в столице, ведь ей надо было сложить с себя полномочия, передав своё кресло в совете достойному, которого изберут оставшиеся у власти.
Сделав очередную сильную затяжку, а тануки всё ещё находился в сильном эмоциональном раздрае от новости о том, что Нура оказывается жив, он выдохнул большое облако дыма перед собой, но когда оно рассеялось, он обнаружил перед собой развалившегося, полулежащего на широкой подушке молодого мужчину одетого как истинный самурай: хакамэ, кимоно подпоясанные оби, хаори, на ногах таби и гетта. Довершала же картину лежащая рядом катана и небольшой столик перед незваным гостем, на котором стояло несколько бутылочек саке и одна пустая пиала, вторую же в руках держал наглец, явившийся без спроса и не обращающий внимание на грозный взгляд закипающего от гнева тануки.
— Успокойся уже ты, блоховоз. Что ты слишком сильно перевозбудился, — ощутив же, как вокруг тануки стала концентрироваться ёки, незнакомец продолжил его шпынять и дразнить соответственно, — Ты ещё фыркать на меня начни! Неужто не признал? Или у тебя что, совсем плохо стало с глазами, ты моего камона не разглядел? Мда… старость тебя не пожалела, — протянул нахал и пусть внешность юноши была абсолютно незнакома Кенмэю, но манера речи, формулировки, обращённые к нему, и полное отсутствие каких-либо ощущений от гостя, который казался невидимкой для восприятия древнего тануки, были ему до боли знакомыми, а ещё, приглядевшись к его кимоно, он увидел на нём герб своего старого друга, хотя правильнее будет сказать, приемного отца, которому вдруг приглянулся ещё на тот момент совсем глупый и шкодливый щенок енота аякаши, которого Нура взял на попечение и стал учить жизни.
— Нура?! — и хоть он уже больше часа как получил известие о том, что его друг оказался жив, встреча с ним воочию стала для него подобна ушату холодной воды за шиворот.
