К счастью, ритм этого превращения был тщательно срежиссирован, чтобы не доводить нас до смертельного ужаса. Постепенно из темноты под ногами Кота начинало проявляться лицо, а то, что мы принимали за хвост, на наших глазах превращалось в длинные курчавые локоны. Когда наконец я различила измененное макияжем лицо Клары Драме, я сглотнула слюну.
Видимо, девочка ждала нас согнувшись, укрытая за куском ткани, повязанной на талию Салливана, который поднялся на приступку. Когда мы приблизились, Клара стояла, наклонившись вперед, снизу из-под ткани выглядывали только кончики волос; актриса шевелила головой, так что волосы шелестели по полу. Но теперь, когда Клара выпрямилась и закинула волосы назад, мы видели только ее белое лицо – лицо младенца, выходящего наружу из материнской утробы. Сама по себе мысль, что девочка и Салливан укрывались одним и тем же куском ткани и при этом она выгибалась у него между ног, придавала всей сцене тошнотворную
Но в данном случае это было наименьшее зло: я поняла это, когда девочка встала перед Котом в полный рост. На фоне черной ткани было видно только ее лицо и длинные волосы. Она была похожа на растущий цветок. Но страшнее всего оказалось выражение ее лица. Это была не Клара Драме, которую я знала. Это вообще было не лицо девочки, по крайней мере живой девочки. Оно казалось лишенным всякого внутреннего значения, были только внешние признаки: эта белизна, эта чернота, эти распахнутые глаза и рот.
– ПАДАЙТЕ, ВАШЕ ПРЕПОДОБИЕ, – сказал Кот-Салливан.
И Клара раскрыла рот еще шире.
Я думаю, мне никогда не забыть этого движения в темноте.
Если меня кто-нибудь спросит, в чем разница между человеком театра и обычным человеком, я приведу именно этот страшный пример. Клара не просто открыла рот: она напрягла такие мускулы, о существовании которых я даже не догадывалась. Зубы как будто втянулись, язык распластался волнистым ковром, осталась только черная бездна глотки.
И когда я в нее заглянула, все огни потухли.
Я услышала далекий ропот наблюдателей.
Определенно, им не понравилось внезапное затемнение. Мы с Кэрроллом прижались друг к дружке.
Не будь я вергилием, я бы выпустила наружу весь мой трепет. Но я сознавала, что моя задача – успокаивать пациента. Я обуздала свой страх, чтобы Кэрроллу было не так страшно. Раскаты грома снаружи гудели почти успокаивающе.
А потом раздался треск и тусклый фонарь снова озарил разверстый рот Клары – в том же ужасном положении.
Нет, теперь рот открылся еще шире, и мы совсем не видели зубов – не видели даже лица: только малый просвет на лбу и глаза под линиями морщин. Подбородок исчез. Оставались только гигантская нечеловеческая расщелина, розовый трепещущий язык, далеко разведенные губы и черный провал глотки.
– Боже… – прошептал Кэрролл. Но так и не договорил.
Рот продолжал расширяться: губы разошлись на невозможное расстояние между раскинутых рук взрослого человека, а черный провал в центре превращался в хищный цветок. Фонарь погас. Осталась только безбрежная темнота.
И голос.
– ААААХХХХХХХХХХ…
Долгий хриплый стон больной девочки.
Трюк был пронзительно-страшный, при этом исполненный с невероятным мастерством. В те минуты я не понимала, как все это удалось проделать, но даже у меня закружилась голова. Рот этой девочки нас как будто ГЛОТАЛ. Протяжный стон усилил это непостижимое ощущение.
Кэрролл заговорил:
– Я б-был там. В пос-постели. Я с-спал…
По шелесту ткани и босых ног мы догадались, что актеры разбирают свой театр и уходят. Мне послышалось тихое ругательство Салливана – посреди всего этого ужаса оно меня даже порадовало: я поняла, насколько тяжело дается это представление Салливану. Боковые лампы в подвале снова зажглись, но я не сделала и шага вперед, оставляя решение за Кэрроллом. И тогда послышались новые звуки.
Бульканье, усиленное каким-то приспособлением. Кажется, чей-то голос не очень удачно изображал журчание воды. Впрочем, признаюсь, удачной имитации мне никогда слышать и не доводилось; полагаю, ее было бы не отличить от настоящего журчания воды. Сейчас все было не так: я слышала голос взрослого человека – возможно, Салливана, рокот, усиленный каким-то предметом – возможно, воронкой, которую используют в цирке.
Но когда мы заглянули за следующий поворот, увиденное нами с лихвой восполнило недостатки звукового оформления.
В дальнем конце прохода колыхалось белое привидение.
Я не сразу узнала в нем стоящую на цыпочках Клару, повернутую к нам в профиль.
