– Это нормально. У многих пациентов со схожими повреждениями мозга встречается изменение в поведении. И увеличение либидо – одно из них. Валерия, вы должны помнить, что Слава проходит сейчас трудный период. Он не виноват в том, что с ним происходит.
– Я понимаю, но… Мы с ним поругались. Он… он пытался, – к щекам прилила краска. От чего-то стало неимоверно стыдно. – Принудить меня…
– Принудить к чему? – не поняла Алиса Григорьевна. – Слава что-то сделал с вами? Где он сейчас?
– Ушел. Я накричала на него, и он просто ушел. Пыталась ему дозвониться, но он не берет трубку. Постоянно вне зоны.
– Вы ведь дома?
От скучающе-профессионального тона человека, повидавшего на своем веку все формы психических отклонений, не осталось ничего. Я почти воочию видела как врач вскакивает со своего стула в приемном кабинете и начинает в спешке собираться. На заднем плане слышалось шуршание бумаг и стук задвигаемых ящиков.
– Да, я дома. Хотела пойти за ним, но… Скажите, он ведь вернется? То есть, я хочу сказать: его состояние позволяет…?
Уютно свернувшаяся где-то в глубине моего сердца паника подобно потревоженной змее резко развернула свои кольца и вцепилась ядовитыми зубами.
Как бы я не храбрилась, не пыталась убедить себя, что Славе становится лучше, это был лишь самообман. Хрупкая ледяная корочка на поверхности озера, под которой скрывались десятки кубометров обжигающе-холодной воды. И я нырнула в них с головой, забилась в поисках опоры, чувствуя, как с каждым вздохом становится все меньше воздуха. Исхода было два: либо я утону, либо научусь дышать под водой. Наша история со Славой с самого начала не предполагала моего спасения.
– В каком состоянии ушел ваш муж? – так и не ответив ни на один из моих вопросов, задала свой невролог. – Он жаловался на что-то? У него была связная речь, он не шатался?
– С ним все было в порядке, – поспешила я с заверениями, но тут же засомневалась. Я была настолько зла и напугана тем, что Доброслав собирался со мной натворить, что просто не обратила внимания собственно на самого мужчину.
Господи… ведь у него может приключиться припадок. Какая я же дура! Не могла потерпеть десяток минут. Ведь это же Слава, мой Слава, а не посторонний дядька. А я устроила бурю в стакане.
– Я сейчас к вам приеду, – донесся до меня сквозь треск помех голос Алисы Григорьевны. – Если Доброслав объявится, обязательно позвоните мне, хорошо?
– Да… да, конечно, – часто-часто закивала я.
Будто врач могла это видеть!
Все. Теперь мне ничего не осталось, кроме ожидания. На полу подсыхали уродливыми наростами ошметки переваренного риса. Пока Слава не пришел, надо убраться. Для начала хоть осколки собрать. Присела на корточки и принялась собирать остатки тарелки. Жалко, хорошая тарелочка была. Не помню, откуда она взялась. То ли кто-то подарил из друзей, то ли сама купила в приступе небывалого транжирства.
Такие у меня иногда случались, заставляя после неделями вздыхать и мучиться угрызениями совести. И тогда Доброслав обычно бросал какую-нибудь фразу, вроде: «Нам в этом месяце обещали премию повысить». Или начинал вдруг ни с того, ни с сего пересчитывать деньги в своем кошельке, специвльно сбиваясь пару раз, чтобы я обратила внимание, как много у него разноцветных бумажек. Это был его способ утешить меня, убедить, что даже, если я разбазарю все свое состояние на ненужный хлам, он по-прежнему сможет обеспечить меня необходимым.
Я уставилась на осколок с половинкой синего цветочка. Не помню… хоть убей, не помню, где мы приобрели этот набор посуды. Доброслав бы точно сказал. И обязательно добавил бы в конце: «Чтобы ты без меня делала, Лерик? Пришлось бы все записывать, ты бы на ежедневниках разорилась»
– Что я буду без него делать? – вслух спросила я себя.
Гибель одной тарелки лишила остальные два десятка предметов всего смысла. Теперь его не выставишь гостям. Его придется стыдливо прятать в закрытом ящике, словно грязную тайну. А эти синие цветочки и золотая кайма из украшения превратятся в напоминание о сегодняшнем ужасном дне. О моей несдержанности и глупости.
Продолжая раздумывать над хрупкостью счастья и керамики, я глотала слезы сожаления и жалости к самой себе и мужу, пока острый край осколка не впился в палец, немедленно разрезая кожу. По белой керамике побежала красная капелька крови.
