Еще чуть-чуть. Вот старый шкаф со сломанным замком. Вот стул, на который я с утра забросил свое пальто. Моя маленькая частная мастерская, снятая внаем всего за пару сотен рублей. Мое первое личное пространство, куда не ворвутся ни мать с отцом, ни надоеда сестра. Я так долго ждал, чтобы получить его, что почти не почувствовал радости, когда арендодатель – низенький дядька лет пятидесяти – вручил мне ключи. По сути это была однокомнатная квартира на первом этаже, чистенькая, с водопроводом, отоплением и обставленной кухонькой. Но мне мое пристанище представлялось таким же возвышенным местом, как узкие мансарды безымянных творцов. Или те самые полувальные помещения, в которых собирались романтики начала двадцатого века, отшельники мира. Увы, революции неплохо творились без меня, а отшельничеству мешало наличие живых и вполне благосклонных ко мне родственников.
Комната, в которой я работал, со временем все больше и больше обрастала вещами. Сначала в нее перекочевали мои рисовальные принадлежности, прежде делившие родительскую кладовку со старой обувью, детскими санками и многочисленными солениями. Потом сюда переехала кое-какая моя одежка. Зачастую я так вымазывался, и от меня так разило растворителями и маслом, что выходить на улицу в подобном виде я просто не решался. Старенькая стиральная машина и пара тазов, оставшаяся от хозяина апартаментов, служили неплохим подспорьем. Потом тут завелся специальный «трудовой» комплект, состоящий из джинсов, свитера и серой рубахи с вытертыми локтями.
Обычно я питался дома, а в мастерской только перекусывал печеньем с чаем или кофе. Но для печенья нужна была тарелочка, а для напитков – хотя бы ложка, чтобы засыпать в них сахар. Отсюда вытекало, что их надо периодически мыть, а значит, пришлось купить чистящее средство. Так незаметно для самого себя, я перетащил из дома почти все свои вещи. Даже бритвенный станок и зубную щетку.
Мать частенько косилась в мою сторону с неодобрительным выражением. По ее мнению, человек двадцати полных лет не мог существовать настолько автономно от родителей. В мастерскую она не заглядывала, как мне кажется, специально, из упрямства, хотя я несколько раз звал. Даже папа один раз забежал, осмотрел творящийся бардак, присвистнул и высказал что-то вроде: «Да уж… в нашей квартирке тебе было явно негде развернуться», – после чего добавил, что не хочет мне мешать, и вот уже полтора месяца и носа не казал. Такому положению дел я был и рад, и все же несколько уязвлен. Хотелось хоть перед кем-то похвастать, но никто, кроме соседского кота, изредка перебиравшегося на мое окно, не мог оценить моей практичности и работоспособности.
А работал я в последнее время, и впрямь, много. А все из-за этой халтуры. Из-за Савелия с его толстосумами. Отсюда и головные боли, будь они неладны.
Едва мне стало чуть лучше, я снова поднялся и проковылял к мольберту. Поле. Закат. Горчичный, грушевый и лимонный… Удивительно, как много названий дают цветам и оттенкам фрукты и овощи! Всевозможные вариации желтого и оранжевого вдруг вспыхнули передо мной, ярко загорелись, заставив зажмуриться. Лишь спустя долгие минуты я смог разлепить веки, но картина, моя собственная картина продолжала гореть, будто была выписана не обычными красками, а состояла из тысячи неоновых огоньков. Голову обдало жаром и снова сжало в тисках. А потом…
