– А? – сначала не сообразил художник, потом расплылся в своеобразной, немного отдающей горечью, улыбке-ухмылке. – Что ж всем моя татушка покоя не дает? Тоже хочешь узнать о тайных смыслах, скрытых в переплетении загадочных символов?
– Нет. То есть да, но меня больше другое волнует. Почему я все чаще их рисую?
Теперь все сидящие за столом слаженно перестали жевать. Но если Людмила уставилась на своего ученика, то остальная троица слаженно впилась взглядами в Сандерса. Пришлось объяснить. Так мол и так, с некоторых пор стоит замечтаться или задумываться, и из-под пера стройными рядами начинают выходить странные закорючки. Лех мгновенно достал из кармашка простую синюю ручку и на салфетке начертил несколько символов:
– Такие?
– Нет, не совсем… Можно? – Даниил дописал несколько штрихов и добавил еще один значок. – Вот такие.
– Что скажешь, сестренка? – обратился к Алисе художник.
– Скажу, что ты влюблен, мальчик. Очень влюблен…
Раскрытый зонт
Символ левой руки. Похож по смыслу на знак «птичья клетка», но обозначает травмирующее замещение своего «я», иногда до вытеснения его в отдельную личность, например, при ее расщеплении или когда часть черт личности образует некого нового «персонажа» (некое альтер эго)
Когда дверь открылась, и за ней обнаружился блондинистый паренек, Роман ничуть этому не удивился. Обычно он был лично знаком с теми, кого видел во время своих так называемых выпадений. Даже ссадина на голове подростка и его разбитая губа служили лишь дополнением образа. Роман вспомнил залитое кровью лицо и последний вскрик мальчишки, но едва тот, сняв ботинки, снова обернулся к художнику, немедленно овладел своим лицом, даже подобие шутки выдавил.
«Кто же, кто же оборвет твою жизнь?» – спрашивал себя Сандерс.
Он не видел лица того, кто наносил удары железным прутом, но чувствовал его злость, нет, самую настоящую ненависть по отношению к Даниилу. И теперь эта ненависть, как забытое еще в детстве чувство отвращения к манной каше с комочками, растекалась по венам Романа. Уже не призрачная, не фантомная, но порожденная болезненным переживанием на той стороне реальности.
Сандерс незаметно сжал черенок чайной ложечки, так что тот больно врезался в ладонь. Боль, настоящая, ощущаемая здесь и сейчас, выдернула мужчину из пучины.
Давно с ним такого не происходило, лет десять точно. Последний раз чужое отчаяние завладело им, вогнав в тоску недели на две. То была горечь матери, чей ребенок чах на глазах, а она все не решалась отвести его к нормальному специалисту. Тогда Роман буквально за шиворот затащил обоих в больницу, усадил в приемной пульмонолога и не отходил до тех пор, пока те не покинули кабинет врача. Они не знали, от какой беды их спасли, какое горе отвратили. Едва удостоверившись, что мать и ребенок уже вернутся на гибельный путь, Сандерс покинул их. Но сможет ли художник так же легко справиться с новой задачей, сможет ли спасти этого белокурого подростка, что сейчас так беззастенчиво и свободно переговаривается с Алисой и смеется над несмешными шутками Егора?
– Простите… У вас знак…
Роман вопросительно покосился на свою руку. Потом до него дошло, что с ней не так, и невольно расхохотался. Ну конечно, стоит кому-то увидеть символы на его предплечье, как сейчас же возникают вопросы: что это за ломанные линии, и знает ли Сандерс, что они означают? Один из журналистов однажды выдвинул весьма любопытное предположение, что это выдумка самого художника, что-то вроде товарного знака. Роман тогда крепко призадумался, а не сделать ли свою татуировку, в самом деле, символом бренда «Лех Сандерс»? Потом одумался. Нет… Знаки, как и его приступы-выпадения, как картины на чердаке – все это принадлежит Роману Александрову, а не эпатажному творцу безумных пирамид и пустых аквариумов.
– Может, вы знаете, почему я их рисую? – сверкая своими карими глазами, спросил Даниил.
А в голове художника, словно эхо, раздался его собственный вопрос двадцатилетней давности: «Лев Николаевич, из-за чего? Меня так и тянет их начертить. Это какое-то… не знаю, проклятие?»
– Оно и есть, – прошептал Роман чуть слышно. – Самое настоящее проклятие.
Сначала оно постигло Алексея Куликова, потом через оставленную им фреску расползлось по всему их городку. Но если сенсею как-то удалось удержаться, не перейти грань между реальностью и ее изнанкой, то глядящий на протяжении десятка лет, с самого раннего детства в глаза возлюбленной пионерки Любаши, потомок Куликова заразился дедовским безумием. Сколько их, таких, что чуть забывшись, чертят раз за разом «клетку» и «воина», «обрывы» и «колыбели»? Сколько из них начинают замирать в середине разговора, почувствовав нечто недоброе или увидев расплывчатый образ чужого будущего? Сандерс искренне надеялся, что таких немного. Знаки захватывали разум постепенно, медленным ядом растекаясь по венам, по самым тайным закоулкам души. Такие сильные в своей простоте, такие совершенные в своем безразличии.
