Символ правой руки. Содержит в себе элемент запрета. Обозначает же обычно непринятие или непонимание человеком моральных норм или правил, принятых в обществе, ибо его личная система табуирование гораздо шире. Обычно пишется спокойными холодными тонами, чтобы ослабить воздействие, «сдвинуть» границы к норме.
Среди прочих у моей матери есть одно выражение, смысла которого я до сегодняшнего дня не совсем понимала: «Если подошва толстая, то и гвоздь не заметишь, а разувшись, и травой порежешься». Много раз спрашивалось, причем здесь трава и гвозди, но ответа не получалось. Мать обычно лишь многозначительно ухмылялась и произносила что-то вроде: «Дорастешь – сама узнаешь, что почем и где обвесят». Где она набралась всего этого – понятия не имею, но ее слова были недалеки от истины.
Раньше я не задумывалась, а каково это в нашем городе передвигаться не на машине, и не на своих крепких двоих, а на инвалидной коляске. Оказалось, невероятно сложно. Наш городишко совершено неприспособлен для жизни людей с ограничениями. Забудьте о специальных такси, забудьте о подъемниках в социальных учреждениях. И скажите спасибо, что кое-где хоть пандусы есть. И то, сделанные не для инвалидов, а для мамаш с малышами.
У нас в подъезде и такой малости не было. Так что пришлось дяде Алику тащить Славку на руках, а мне, на своем горбу – огромную коляску. Потом, у лифта вновь ставить ее на пол и сажать мужа. К чести Доброслава, он терпеливо перенес все процедуры, хотя было видно, насколько это ему неприятно.
Супруг старался максимально отстраниться от происходящего, лицо его не выражало ничего, кроме вселенской усталости. Полторы недели в больнице, капельницы, обследования, новые заборы ликвора и томограммы, лишь подтвердившие то, что и так давно стало для нас очевидным: Слава не будет таким, как прежде больше никогда. Болезнь подобно затаившемуся в высокой траве хищнику неожиданно выскочила и свалила здорового тридцатилетнего мужчину.
Только на третий день после его госпитализации, мужа перевели из реанимации в обычную палату. Едва увидев меня, Доброслав принялся извиняться, клясться, что такое больше не повторится. Он был не в себе, он не владел своими мыслями. Я права, я сотню раз права во всем.
– Это было глупо… но этот козел вывел меня из себя, – добавил Слава.
– Какой еще козел? – не поняла я.
– Так Шурка, – часто-часто заморгал муж. – Он же приставал к тебе, Лерик. Я просто не мог на это смотреть.
Не вся, но один отрезок нашей жизни скоростным поездом пронесся у меня перед глазами. В первый же месяц после замужества между мной и Славой случилась самая крупная размолвка, а все по вине некого Александра Щитова, которого знакомые звали просто Шуриком. Чем-то он, действительно, походил на всеми любимого Гайдаевского персонажа: круглые очки, светлые волосы. Только вот обаянием Демьяненко в нем не было вовсе, зато имелась дурная привычка скверно шутить и делать странные намеки замужним женщинам. За что и поплатился Щитов, лишившись двух зубов в драке с моим благоверным.
– Слава, скажи мне, какой сейчас год? – осторожно, чтобы не напугать любимого, начала я. – Просто скажи.
Кажется, мой вопрос сработал. Лицо Доброслава на какой-то миг вытянулось, а потом он закрыл его руками и зарыдал. Он всхлипывал добрых минут пять, прежде чем собрался и уже совсем иначе, осмысленно, посмотрел на меня:
– Лера, как я здесь оказался? Я ни черта не помню.
– Успокойся, – присаживаясь рядом на краешек койки, попросила я его. – Ничего страшного не произошло. Мы просто вышли вечером прогуляться. Тебе стало плохо, ты упал… Я вызвала скорую…
– Что-то было еще. – Славкины брови собрались у переносицы. – Что я натворил?
– Да ничего ты не натворил! – наверное, слишком эмоционально воскликнула я. – С чего ты вообще взял, что что-то натворил?! Ерунда какая… Ладно, меня и так пустили сюда всего на минуту. Отдыхай, набирайся сил. Я еще заеду к тебе вечером, привезу кое-что.
Это был самый натуральный побег. Глупый и малодушный. Но когда вечером я вернулась в палату, Слава ни словом не напомнил о предыдущем разговоре. С преувеличенным энтузиазмом набросился на домашнюю котлету с пюре, потом с повышенным вниманием выслушал последние известия от зашедшего врача.
Прогнозы были неутешительны. Разрушения затронули не только височные области, но и часть моторной коры, добрались до лобной доли, и теперь мозг моего супруга напоминал поточенную жуками древесину. Конечно, при должном лечении кое-какие функции можно частично вернуть, но ходить без дополнительной опоры Доброслав теперь вряд ли сможет. Пока добрый доктор с приклеенной улыбкой произносил свой приговор, в моей голове было совершенно пусто. Что скрывал спокойный серый взгляд супруга, и вовсе понять было невозможно. Но когда пришло время прощаться, он улыбнулся и привычно произнес:
– Спокойной ночи, Лерик.
– Да завтра, – сглатывая комок вязкой и горькой слюны, отозвалась я.
