Пока раздевалась и мыла руки, до меня доносился их смех. Даже любопытно стало, что же за фильм показывают. Какого же было мое изумления, когда вместо какого-нибудь «Мальчишника в Вегасе» или старой доброй советской кинокартины, я увидела на экране мужчину в инвалидном кресле, над которым потешался чернокожий парень.
– «Один плюс один»[57]. Серьезно?
– Ох, я сейчас умру… – держась за живот, простонал Доброслав.
Он так и не понял, почему я молча вышла из гостиной. И почему остатки омлета отправились в мусорку, минуя мою тарелку. Или понял, но сделал вид, что ему наплевать.
Возможно Славе, и правда, было смешно. Но меня это все задело.
Это издевательство. Надо мной, над своей матерью, над людьми, которые из шкуры вон лезли, чтобы помочь Доброславу. Он все превратил в шутку, даже не так, в насмешку над нами и над собой. Мол, смотри какой я неуязвимый, какой крутой. Подумаешь, никогда не смогу ходить. Подумаешь, теряю рассудок! Главное ведь позитив, так? Главное – думать о хорошем. Так ведь вы любите говорить. А сами – ходячие фонтаны слез, а сами превращаете мое существование в вечные поминки. Слава мог ничего из этого не говорить, я и так все услышала в его надсадном смехе.
На следующий день я позвонила дяде Алику и попросила его больше не приходить. Соврала, что Слава согласился, чтобы с ним сидела свекровь. А сама крепко задумалась, что же мне теперь делать? На разрешение проблемы у меня было всего два дня.
Рыба
Символ правой руки. Один из «лечебных» знаков. Обладает общим успокаивающим эффектом, нейтрализует приступы паники, помогает при невротических расстройствах. Пишется либо черным, либо спокойными сине-зелеными тонами.
Воскресенье, двадцать четвертое декабря было солнечным и погожим. Так бы написали, наверное, в летописях наши потомки, если бы кому-то пришло в голову записывать столь прозаические вещи. Имей я привычку вести дневник, то под этой датой размещался бы текст следующего содержания: «Сегодня я проснулась от необычайно острого ощущения счастья». Именно так все и было. И солнце, которое, казалось, отражалось от всех возможных поверхностей, и то самое ощущение счастья. Но и летописи, и дневник, не в силах были передать того, что творилось в тот день в нашей квартире.
Едва проснувшись, еще пребывая какой-то своей частью в стране грез, во вчерашнем днем, в ускользающем прошлом, я услышала глухое бормотание миксера. Ноги сами спустились на пол, руки – натянули халат на голые плечи. Темные пряди волос мотались перед глазами, и я смутно понимала, что надо бы их хоть как-то уложить, но в тот день так этого и не сделала.
Мир привычно расплывался: очки остались на столике. Челюсти сводило от зевка, хотя не выспавшейся я себя не чувствовала. Вспомнилось, что вроде, зевки как-то связаны то ли с избытком, то ли с недостатком в организме кислорода. Вспомнилось, и тут же забылось. Перелетные мысли, как их называл Слава. Те, которые в голове не задерживаются, а будто бы лишь касаются тебя кончиком крыла и исчезают.
А вот и сам Доброслав. На долю секунды я забыла о его болезни, о потери сознания, судорогах, снимках, инвалидной коляске. Еще мгновение, и радость, пробудившая меня, сменилась ужасом обрушившейся на голову правды. Лишь спустя вдох и выдох все вернулось на свои места. Теперь я могла рассмотреть, чем же мой муж так занят с утра пораньше. А он готовил. Блестящей столовой ложкой наливал на раскаленную сковороду жидкое тесто из большущей металлической миски. Тесто шипело и тут же сворачивалось, не успевая растечься по всей поверхности.
– Газ убавь, – крикнула я от входа. – И масла так много зачем налил? Это же оладьи, а не пончики.
– Извини, – смущенно улыбнулся Слава, но моему совету последовал. – Давно практики не было, забыл, как правильно делать.
– Попросил бы меня, если так оладий хотелось, – заглядывая в миску и принюхиваясь, пожала плечами.
– Нет. Я сам хочу. – Доброслав подковырнул вилочкой один из оладушков, убедился, что тот еще сыроват и бледен и оставил в покое.
– Ты тесто на чем замешивал?
– На кефире.
– У нас есть кефир? – удивилась я.
Из всех кисломолочных изделий мною употреблялись лишь творог и йогурты. Слава иногда покупал ряженку по большим праздникам, а точнее, когда надоедало пить один кофе с чаем, но кефир был редким гостем в нашем доме.
– Соседка со второго этажа принесла, – неотрывно глядя на плиту, словно боялся, что оладьи совершат какую-то подлость и, например, в мановение ока обуглятся, признался муж. – Там еще яйца, как она уверяет, домашние, и сыр.
– Тоже домашний?
– Наверное. Выглядит, как недозревший адыгейский.
– И с чего такая щедрость? – удивилась я.
– Последняя милость умирающему, – неожиданно фыркнул Слава, заставив меня замереть с протянутой к дверце холодильника рукой и часто-часто заморгать. – Ну, она, ясен пряник, выразилась несколько иначе: «Для поправки здоровьица». Но смысл от этого не меняется.
– Надо было отказаться. Нам чужие подачки не нужны.
